Вук Драшкович, счастливо соединивший в себе дар талантливого писателя и выдающегося политика, выпустил из-под своего пера ряд романов, каждый из которых занимает серьёзное место в литературе и в жизни современной Сербии, которой он так пламенно служит на литературном и политическом поприще. Сама по себе оригинальная личность этого писателя и его яркая политическая роль выдвигают его в ряд самых читаемых, но и самых критикуемых сербских писателей. Дело в том, что перед нами художник, который не отделяет литературу от политики, не отделяет жизнь и судьбу своего народа от истории и судьбы своей родины. Ему абсолютно чужд дух политкорректности, его жёсткая националистическая проза способна покоробить любого интернационалиста, воспитанного на ложных гуманистических ценностях. Иным и не может быть истинный писатель, когда, по словам русского критика Николая Федя, «наше вздыбленное время требует яркого искреннего слова, чёткого художественного мировоззрения писателя, отличного от интеллигентского чистоплюйства».
В 2004 г. в Белграде впервые на русском языке опубликован роман Вука Драшковича «Русский консул» в переводе И.М. Числова. Этот роман, как и всякое настоящее произведение искусства, не может не вызывать споров. Но в данном случае хотелось бы, чтобы они велись по существу, хотелось бы сразу отвести традиционные упрёки в адрес автора, которые могут быть порождены темой романа. Тему же романа можно сформулировать так: угроза глобальной религиозной и этнической войны между мусульманским и христианским миром и связанный с этих геноцид сербов, длящийся не одно столетие.
То, что сербы являлись жертвами массовых этнических чисток, которые проводили албанцы в XIX веке (особенно в период 1878-1912 гг) под покровительством турецкой власти и во время Второй мировой войны в рамках Великой Албании под патронажем фашистской Италии и нацистской Германии – общеизвестно. Но то, что это продолжалось и в период после Второй мировой войны при благосклонной поддержке коммунистического режима Тито, явится большей частью открытием для русского читателя.
В реальной жизни каждый из нас неразрывно связан с бытием своего народа и своего отечества. Даже в самом незначительном проявлении нашей личной жизни присутствует общее состояние современного мира. И художественное произведение наполняется жизнью лишь в том случае, если в него входит это «общее». Так и Вук Драшкович, как настоящий художник, стремится не просто рассказать трагическую историю своих героев, но показать на примере их судьбы, что Сербия на протяжении многих веков, а с середины ХХ-го века с новой силось ведёт борьбу на переднем крае за общее дело славянства.
Один из главных героев романа – его зовут Бюбо Божович – одновременно выступает в роли «двойника» русского консула Ивана Степановича Ястребова, пребывавшего в Сербии ста годами ранее в качестве консула Российской Империи. Для понимания сюжета романа необходимо более подробно остановиться на этой личности.
Ястребов Иван Степанович (1839-1894) – русский дипломат и писатель, родился в селе Громушки Козловского уезда Тамбовской губернии. Окончил курс в Казанской духовной академии, был на дипломатической службе в Константинополе, затем около 10 лет – консулом в Призрене и генеральным консулом в Салониках, печатал корреспонденции с Востока в «Православном Обозрении», «Гласнике сербского ученого дружества» и в «Известиях санке-петербургского славянского благотворительного общества». Автор ниги «Обычаи и песни турецких сербов». Его труд «Старая Сербия и Албания» был переиздан в 1994 г. Ястребов был профессиональным исследователем, он знал не только классические языки – греческий, латинский и старославянский, но и прекрасно владел турецким, арабским, персидским и даже албанским. Русский консул открыл в Призрене сербскую школу, которая во времена турецкого иго не выстояла бы без его помощи. Перед кончиной всё свое имущество и большую личную библиотеку он завещал школе.
Но это, так сказать, сухие исторические факты, а ещё Ястребов был легендарной и очень любимой сербами личностью, потому что защищал сербов не только на дипломатеческом поле, но часто и на поле брани с оружием в руках. Имя Ястребова знал каждый православный житель Сербии. Благодарные сербы воздвигли в 1996 году прекрасный памятник И.С. Ястребову в Приштене. Вскоре этот памятник был разрушен албанцами.
Необычный художественный приём позволяет автору воспроизвести исторический пласт многострадальной Сербии протяжённостью почти в столетие, хотя действие романа начинается в 1973 году. Любо Божович из небольшого городка Джаковица под Призреном искренне верит, что «Россия снова станет Россией – великой православной державой, а сербы – сербы снова освободят Косово». И чтобы приблизить это время, он «самозванно» возлагает на себя функции русского консула. Войдя в образ, он также самоотверженно, как в своё время Ястребов, защищает своих соотечественников от мусульманских выродков, не оставляя мечтаний о великой России: «Любо Божович (русский консул Ястребов), сделав широкий жест рукой от Японских островов до центра Германии, произносит: Всё это когда-то было наше… и будет, помяни моё слово. Финляндия, Монголия, Аляска, всё это была Россия, и мы вернём своё!.. Да, самое главное! Вот он родимый! – Ястребов любовно погладил то место на карте, где был отмечен Стамбул – Константинополь, Второй Рим. – Пока этот город не станет нашим, пока мы не смахнём полумесяц с Айя-Софии, до тех пор арнауты будут удерживать Косово!»
Да, когда-то русские действительно мечтали воздвигнуть Православный Крест на храме Св. Софии, превращённом в мечеть после захвата Царьграда мусульманами в ХV веке. Во время Балканской войны 1877-1878 гг., как писал Михаил Меньшиков, «после ряда блистательных побед … русская армия наконец добежала до стен Царьграда… Тысячелетняя наша мечта! От неё получили зачатие наша государственность и народность! И что же – господа чиновники подошли, поняхали и прочь пошли. Уже в руках был великий город, ключ к Востоку, и мы бессильно выронили его из рук. Не мы, а отвратительное чиновничество, управлявшее тогда героями. Как бился тогда головой об стену великий Скобелев, как он ужасался и негодовал! Он своим гениальным прозрением – понимал, что такие моменты в истории не повторяются… Можно себе представить, что перестрадало его великое сердце, когда он увидел, что весь героизм армии и все жертвы родины разбились не о грудь врага, а о тупую и трусливую бездарность своих же либеральных чиновников». К нашему горькому сожалению «тупую и трусливую бездарность либеральных чиновников» мы имеем возможность наблюдать и сегодня. Вспомним хотя бы позорную роль Черномырдина в разрешении Косовского конфликта уже в наши дни.
Под станами Царьграда по-особому билось сердце не одного Скобелева. Генерал Н.Н. Обручев писал в докладной записке в 1877 г.: «Только на берегах Босфора можно действительно сломить владычество турок и получить прочный мир, раз навсегда решающий спор с ними из-за балканских христиан». Генерал Обручев утверждал далее, что занятие Константинополя совершенно необходимо хотя бы не короткое время, чтобы мирные переговоры провести в свою пользу: «Европейская дипломатия, если только ей удастся задержать нас в этом фазисе войны (т.е. до занятия столицы), не преминет пристать к турецкому воззрению и, за очищение турками Чёрного моря, начнёт вымогать у нас такие уступки, которые всё наше дело приведёт опять к нулю. В положительном выигрыше останется, вероятно, только Австрия, которой Европа поспешит присудить Боснию и Герцеговину». Тем дело, как известно, и закончилось, что привело к зверствам австрийцев и мадьяр в Сербии в начале ХХ века и в последствии к выстрелу в Сараево в 1914 г. На судьбы героев романа Вука Драшковича и в середине 70-х годов трагические страницы истории Сербии влияют самым непосредственным образом. «Давно уже нет ни турецкого, ни австрийского царства, нет и Коминтерна, а тем не менее… Посмотри, разве исламская империя не встала нам на горло здесь, на Косове? А также в Санджаке, в Боснии, в Герцеговине. Разве злые духи, кровавые коминтерновские и габсбургские оборотни до сих пор не решают судьбу нашего народа?», – восклицает Любо Божович.
Выше я уже упомянула, что Сербия на протяжении веков и ныне находится на переднем крае борьбы. При этом я имею ввиду не то, что Сербия первая приняла на себя удар американцев, но то, что наше отравленное атеизмом общество на беду себе отказывается понимать: война, которая ведётся против православных сербов называется джихад. Эта война направлена не только на захват территорий, хотя это происходит в первую очередь, но и на разрушение христианской цивилизации. Ведь заявил же Усама бен Ладен, что весь мир должен стать мусульманским, что по-хорошему или по-плохому, но он обратит нас в ислам, а пока мы не поймём этого, он убивает и будет продолжать убивать нас. И это не пустые угрозы. Доказанным фактом является то, что афганские моджахеды и боевики Аль-Каиды участвовали на стороне мусульман в войне в Боснии и были замешаны в Косовском конфликте.
В современной русской литературе, пожалуй, трудно назвать писателя, сознание которого было бы так пронизано ощущением надвигающейся цивилизационной катастрофы: столкновением христианского мира с ублюдочным мусульманством, как это мы наблюдаем у Вука Драшковича. Разве что Александр Проханов с его великолепными афганскими рассказами приблизил нас к ощущению предстоящего противостояния, неминуемости беды, хотя в период афганской войны всячески замалчивалась истинная природа джихада.
Поэтому в афганских рассказах Проханова чуждость и несовместимость двух миров описывается слегка отстранённо: героям его произведений вторжение в чужую страну кажется бессмысленным, и они чают скорейшего возвращения на родину, где они смогут навсегда забыть ужасы войны и дикие варварские нравы мусульман. Однако прошло совсем немного времени, и наша жизнь неузнаваемо изменилась. После распада страны началось массовое бегство русских из мусульманских регионов. Но этим дело не ограничилось. Из мусульманских стран ближнего зарубежья во все уголки России, но главным образом в Москву, по отработанной схеме хлынул поток инородцев с Кавказа и из Средней Азии. Превращение русских в национальное меньшинство в Москве и в целом по стране не за горами, что приведёт к процессу, известному под названием «албанизация».
В этой связи стоит, пожалуй, вспомнить и некоторые произведения Вячеслава Дёгтева, которого сближает с Вуком Драшковичем одинаковый подход к освещению угрозы экспансии воинствующего ислама, несущего в себе потребность освоения чужих территорий, расширения своего жизненного пространства за счёт вытеснения коренного христианского населения. В рассказе «Хутор Чевергур» Дёгтев описывает ползучую оккупацию русской глубинки: русские мужики, навестившие свой хутор, сталкиваются на роном пепелище со смуглыми бородатыми переселенцами с Кавказа. Носатый землекоп, указывая на фундамент церкви, поясняет: «А на фундаменте мечеть поставим. Место отличное – далеко видно…».
Можно восстановить порушенное хозяйство, можно, при желании, напрячься и устранить ненавистный режим, но как прикажете бороться с «носатыми» землекопами и торговцами, заселившими все российские города и веси?
Ещё жёстче и убедительнее формулирует Дёгтев в «Карамболе» давно назревший у нас этнический конфликт, описывая плодящихся «как тараканы» чеченцев, в то время как наши «прокуренные, пропитые и общедоступные самки» способны лишь думать о своих женских проблемах. И потому в незаметно начавшейся глобальной религиозной войне между мусульманским и христианским миром победу нам, похоже, не одержать, если мы не переосмыслим своё отношение к себе самим.
Эта тема удивительно перекликается с воспоминаниями детства героя «Русского консула» Илии Юговича, и через 20 лет не забывшего слова мусульманского проповедника: «В мире миллиард мусульман, – звенел голос муллы под сводами новой мечети в Османовичах. – К концу нынешнего столетия нас будет уже вдвое больше. Неверные сами истребят себя. Вдвоём они производят только одного ребёнка – и то не всегда. Их женщины курят, пьют вино, прелюбодействуют. Они, как губка, жадно впитывают всю пагубу, идущую от шайтана».
Трагическая судьба Илии Юговича, от лица которого ведётся повествование в романе, как зеркало отражает массовое явление исламизации православных сербов в Боснии, Герцеговине и Косове. Процесс этот, растянутый во времени, можно понять, если вникнуть в политические, социальные и духовные процессы в глухих провинциях Османской империи в XVIII-XIX вв. Албанцы, долгое время составлявшие меньшинство по отношению к православным сербам, пользовались серьёзной поддержкой турецкой власти, в которой и сами участвовали, занимая высокие посты в турецкой администрации. Православные сербы если не покидали родные места, то большей частью принимали ислам, чтобы остаться у своих очагов и сохранить себе жизнь, а позже, во втором или третьем поколении, в условиях исламского окружения они постепенно утрачивали свою сербскую этническую идентичность. Драшкович тонко описывает психологические мотивы внутрисербских взаимоотношений, находит истоки взаимной неприязни: «Потому они и ненавидят нас такой лютой ненавистью: давно позабыли свои корни, а всё равно внутри что-то живёт…», – размышляет главный герой романа.
Но случались истории и более жестокие. Именно такая история положена Вуком Драшковичем в основу сюжета романа. На Рождество 1942 года мусульмане из села Османовичи нагрянули в соседнее православное село и вырезали всех жителей: кого за праздничным столом, кого в церкви – уцелел только грудной младенец Илия Югович. Отданный на воспитание в мусульманскую семью, он не помнит своих корней и впитывает от окружающих ненависть к сербам. Изощрённая подлость приёмных родителей состояла в том, что мальчику внушили, будто его родители погибли от рук сербских четников. Лишь в студенческие годы Алия Османович узнаёт о своём настоящем происхождении и пытается по капле выдавить из себя привитую в мусульманской семье и навязанную школой ненависть к сербам и «великосербскому гегемонизму».
Можно сказать, что в титовской Югославии, как и у нас в стране, осуществлялся мало известный для русского читателя исторический эксперимент по созданию единой югославской нации. При этом и в Советском Союзе, и в Югославии главный удар в процессе полунасильственного-полуестественного перерастания в новую историческую общность был нанесён по державному этносу, по тому народу, который как раз и являлся скрепляющим государство цементом – по русским и по сербам. О том, что в Советском Союзе этот эксперимент удался, свидетельствует тот факт, что русские почти полностью утратили свою национальную самоидентификацию. К счастью для сербов, процесс этот в Югославии длился гораздо менее продолжительно. Поэтому герои романа чувствуют личную ответственность за всё, что происходит с их горячо любимой Сербией, способны трезво оценить ситуацию: «Сербы живут на рубеже Востока и Запада, ислама и Ватикана и просто чудом сохранились… сербы и сейчас ещё заслоняют Россию от римской чумы!.. То, что спаслось от меча, не спас1тся от исламизации, от унии и окатоличивания. По всем Балканам растут сейчас подлые, предательские побеги, растут из сербских корней, полные лютой ненависти к ним, – вот где наша погибель!»
Можно, конечно, спорить с этой «крайней» позицией, но вот доказательство правомерности подобного утверждения: от рук подлых мусульманских убийц гибнет Любо Божович, его друг Митар Рашович, десятки сербских семей на радость албанцам ежедневно покидают Косово, Илия Югович, соприкоснувшись с судьбами своих друзей, попадает на 10 лет в тюрьму. Беззакония, чинимые ныне в Косово, давно уже затмили те злодеяния, которые творили турки и албанцы во времена консула Ястребова.
Так может быть прав Мираш Брадович, соратник Илии Юговича по отсидке, когда на его вопрос «до каких пор нам это терпеть?» даёт однозначный ответ: «Хватит болтать о Голгофе! Пока мы не начнём воздавать той же мерой, эти скоты не прекратят свои бесчинства!». Эти предельно жёсткие слова могут послужить обвинением автора в шовинизме. Обвинения подобного рода с лёгкостью бросают всякому, кто не ослеплён глупостью политкорректности и способен независимо выражать свои убеждения. Ответом могут послужить слова героя другого романа Вука Драшковича «Ночь генерала»: «Шовинизм никогда не был моей верой. Национализм – да, я националист, причём именно в истинном значении этого слова, в том значении, которое всегда было актуально для нашей истории». Для истерзанной страны, для нации, подвергавшейся на протяжении веков уничтожению, было бы преступно, если бы чувство национализма не стало естественной потребностью. И не удивительно, что иногда сербы переходили необходимые пределы самообороны и воздавали «скотам» по заслугам. С сарказмом и гневом Вук Драшкович обличает насаждение сербам духа покаяния, всепрощения и смирения, которое исходит не только от священников, но и от историков и политиков: только бы не обидеть албанцев, турок, потурченцев, наполняющих рвы и могилы телами православных сербов. И не дай Бог напомнить о зверствах мусульманских выродков – какой шквал негодования трусливых и продажных «гуманистов», так сказать, истинных представителей интеллигенции обрушивается на смельчака!

***
Творческое развитие настоящего художника идёт сложными путями, как и сама жизнь. И жизнь иногда может преподнести сюрпризы большие, нежели самая причудливая фантазия литератора. Спустя 30 лет после описанных в романе событий, в марте 2004 года, злодейская вылазка албанцев на остатки сербского населения в Косово сопровождалась уничтожением последних следов сербской культуры и истории: за 2 дня было разрушено и сожжено 28 церквей. Таким образом, общее число навсегда утраченных православных святынь достигло 180. За эти дни ещё большее 7000 сербов были изгнаны из своих домов, а города Приштин, Обилич, Урошевац, Дяковица – этнически отныне полностью принадлежат албанцам. Растоптанная и униженная Сербия не смогла защитить своих граждан. А Вук Драшкович – ныне министра иностранных дел Сербии и Черногории – уже не как писатель, а как член правительства оказался бессилен спасти героев своего романа от геноцида. Нашли подтверждение строки из романа, описывающие события середины 70-х годов. Мусульманские проповедники уже тогда разжигали страсти правоверных: «… И не забывайте заветов Пророка: бейте, преследуйте неверных повсюду, пусть бегут они, оставляя дома свои и церкви. Там, у чужих очагов и в чужих храмах, ищите и настигайте их…».
А что же международная администрация в Косово? Так ли уж бессильна и она? Скорее – цинична, поскольку продолжает проводить целенаправленную политику, ведущую к независимости Косово и созданию «великой Албании». Мифические «этнические чистки», из-за которых НАТО 78 дней и ночей бомбило Сербию, начались как раз после ввода западных войск – только в противоположном направлении. Около 250 000 сербов с июня 1999 года со зверской жестокостью были изгнаны из Косово. С тех пор за 6 лет по меньшей мере 2500 сербов погибли от рук албанцев, но об этом западная общественность молчит. Через 6 лет после нападения НАТО на Сербию Косово является устрашающим примером того, как заявляет о себе «новый мировой порядок»: кто не подчиняется – как сербы – тех уничтожают.
Политик Вук Драшкович сделал свой выбор: внешнеполитическое ведомство, возглавляемое им, ориентируется на стратегическое партнёрство с Европой и США. Потому что Сербия – словно остров, окружённый со всех сторон НАТО, и если быть реалистом, то другого пути не просматривается, как бы это не было горько для русских. Это в 1914 году Россия могла позволить себе быть благородной. Обвиняемый ныне во всех смертных грехах, в том числе и, якобы, в развязывании Первой мировой войны, Русский Царь не мог отдать на съедение австрийцам братскую, героическую Сербию. По традиции Россия являлась покровительницей и защитницей южных славян. И от этой традиции не так просто было отказаться, не потеряв честь великой державы. В конце концов, существует такое понятие, как сфера государственных интересов. Русское присутствие на Балканах входило в эту сферу. И если это не понимают нынешние российские политики, то хорошо понимают американцы: там, где мы не можем или не хотим удержать своё присутствие, появляются они: на Балканах, в Афганистане, Узбекистане, Таджикистане, Грузии – далее везде.
Но нашим сербским друзьям необходимо понять следующее: с принятием Турции в Евросоюз, которое вопреки воле европейцев неизбежно уже в ближайшее время, количество мусульман в Европе возрастёт на 66 миллионов. По оценкам экспертов около 10 млн. турецких граждан уже теперь не скрывают своих намерений переселиться в Германию и другие страны Евросоюза. Европейские политики, давно купленные турецким лобби никогда не будут защитниками православных сербов, на что разочарованные предательством России сербские политики вероятно рассчитывают. Не дойдёт ли новая волна турецких мигрантов, катком прокатившись по Европе, и до Балкан? Не будет ли повторено османское иго?
У автора романа «Русский консул» нет больших оснований надеяться на благополучное разрешение описанных в романе трагических событий и счастливую судьбу своих героев. Но перед растущей опасностью гибели всей славянской цивилизации роман Вука Драшковича является предостережением всем нам, всему православному славянскому миру, потому что «у нас теперь повсюду – Косово».

20 декабря исполняется 650 лет со дня смерти «царя сербов и греков» Стефана Душана (1308-1355), прозванного Сильным, который сумел объединить сербов и другие православные народы в единое государство. За 200 лет до Ивана Грозного сербский монарх принял титул царя, сделавшись оплотом Православия на Балканах в эпоху, когда византийские императоры уже потеряли былое могущество.
Царь Душан Сильный принадлежал славной династии («лозе») Неманичей, основоположником которой был Стефан Неманя (Святой Симеон Мироточивый). Отец царя Душана – святой король Стефан Дечанский – получил свое прозвание по имени своей «задушбины» (монастыря, выстроенного на помин души) Високе Дечане.
Царь Душан был прозван Сильным, поскольку ясный ум сочетался у него с большой физической силой и твердым характером. Уже в возрасте 13 лет он начал помогать отцу управлять страной, а по смерти отца в 1331 году он унаследовал от него королевский титул по решению «державного собора» (аналог русских Земских соборов). Через год, оценив ум и доблесть молодого сербского короля, болгарский царь предложил ему в жены свою сестру Елену. Сербский король и болгарская царевна обвенчались в тот же год на Пасху.
Уже в самом начале правления юный государь продемонстрировал мудрость: он установил добрососедские отношения с другим сербским государством – Боснией (в XIV веке население Боснии было на 80 процентов сербским, проживали там и хорваты, а мусульман не было вообще – до самого турецкого нашествия). Затем твердою рукою король восстановил мир и спокойствие на западе Сербии, где подняла было голову местная «властела» (бояре). После этого Душан во главе войска двинулся на юг, в славянскую Македонию, вытесняя оттуда византийцев. Когда сербские войска находились на юге, вен-герский король, подстрекаемый римским папой, вторгся в сербские земли, грабя и предавая огню города и села. Но король Душан быстро отрезвил католиков, разбил их войско в ходе битвы у монастыря Жича и обратил их в бегство, после чего закрепился на берегах Савы и Дуная. А вскоре под властью сербского короля оказались северная Албания (в то время еще христианская) и вся северная Греция (за исключением Салоник). Специальным указом король Душан сохранил за афонскими монастырями все их владения и привилегии.
Военные и политические успехи побудили сербского короля принять титул царя, что возлагало на монарха дополнительную ответственность. В 1346 году, в Пасхальную неделю, первый сербский патриарх Иоанникий I на церковном поместном соборе венчал короля Душана на царство с титулом Царя сербов и греков. Этому акту предшествовал чин возведения Архиепископа Печского Иоанникия в сан Патриарха Сербского с полным соблюдением церковных канонов.
Благодаря царю Душану впервые в истории все сербы были фактически собраны в едином государстве, ведь и боснийский правитель (серб по национальности) согласовывал свою политику с Царем Сербов и Греков. Мудрость царя нашла свое воплощение и в подготовленном им первом своде законов, содержавшем 201 статью. Законы охватывали все стороны деятельности государства и учитывали интересы всех сословий.
Царь Душан видел глубже и дальше своих западноевропейских современников. Осознавая, какую смертельную угрозу несли христианскому миру турки, он предложил европейским монархам сформировать широкую коалицию против них. Такую коалицию мог возглавить только сам царь Душан, и поэтому он потребовал от папы Иннокентия VI именовать его «капитаном христиан». Но папе хотелось видеть во главе христианского войска не православного государя, а венгерского короля, который, в свою очередь, не имел намерений открыто противостоять туркам, и коалиция не состоялась.
Царь Душан неожиданно умер в расцвете сил, на сорок седьмом году жизни, и был похоронен в монастыре Святых Архангелов в Призрене (Косово). Сейчас этот сербский монастырь находится во враждебном албанском окружении. Но до тех пор, пока Сербская Православная Церковь в лице священников, монахов и верующих мирян присутствует на святой для всех сербов земле, Косово остается сербской территорией и – мистически – остается частью «Душанова царства».

А. Шерышев, культурно-просветительское объединение «Славянский Мир»

Зоран КОСТИЧ, сербский поэт

Зоран КОСТИЧ – известный сербский поэт, лауреат престижных литературных премий на родине, избран почетным членом Союза писателей России. В его поэзии емко и на века воспет сербский народ-борец и, несмотря ни на что, победитель. В одном из телемостов с Белградом Зоран выразил суть сербского вопроса на сегодня: Сербия – последний оплот Европы в ее столкновениях с Америкой. За стихотворение, прочитанное в мае 1991 года на панихиде по сербам, сожженным усташами в 1941 году в православном храме города Глина, хорватское телевидение объявило настоящую охоту на сербского патриота.
Костич – генеральный секретарь Общества сербско-русской дружбы, член правления Международного фонда славянской письменности и член Международной Славянской Академии.

—————————————————–

– Зоран, говоря о взаимовлиянии русской и сербской культур на кинофоруме “Золотой Витязь”, вы произнесли фразу: “Наша духовность – русская”. Что вы имели в виду?

- А то, что исторически наши культуры очень близки, и сто лет назад наши народы изъяснялись практически на одном языке. Это неудивительно, потому что на протяжении средних веков, начиная с двенадцатого, русские и сербы, особенно монахи, тесно сотрудничали. Обменивались книгами, иконами, живописными полотнами. Немало сербских поэтов жило в русских монастырях. Известно ли вам, например, что один из авторов “Жития преподобного Сергия Радонежского” монах Пахомие – серб? Он жил в Радонеже.
Тесно был связан с русскими монахами и Святой Савва – его даже называли Русским, в Сербии Савва почитаем примерно так, как в России Сергий Радонежский. Члены царствующих семей наших государств часто соединялись в браках.
На образах великой русской литературы воспитаны поколения сербских писателей. Русские писатели-эмигранты первой волны по пути в Париж останавливались у нас, в Белграде: Иван Бунин, Зинаида Гиппиус, Николай Туроверов – великий поэт, о котором в России почти ничего не знают. А в русской церкви в Белграде похоронен генерал Врангель, на белградском кладбище упокоен знаменитый посол России Гартвиг, через которого император Николай II вел переговоры касательно нашествия Австро-Венгрии на Сербию в 1914 году. Памятник благодарности сербского народа Николаю II стоит на этом кладбище. А сколько замечательных русских актеров, режиссеров, мастеров балета работало в Югославии! Что же до взаимовлияния наших литератур, началось все, конечно, с Пушкина, первые переводы наших былин были сделаны Александром Сергеевичем.

- Интересно знать, как воспринимали великого русского поэта его современники-сербы?

- Любовь к Пушкину велика со времен Негоша, великого сербского славянского поэта, владыки и правителя Черногории в первой половине XIX века. Он был из тех, кто считал, что православие следует защищать и мечом. И писал об этом в своей драме в стихах “Горный венец”.
Мало кому известен факт, что Негош присутствовал при смерти Пушкина. Он был в гостях у царя Николая I и узнал, что поэт умирает. Император не мог отказать гостю в его просьбе проститься с собратом. Негош был в доме на Мойке и отслужил панихиду над убиенным.
Именно с этого времени Пушкин стал для нас одним из маяков. Негош и Пушкин сыграли основную роль в воспитании сербских поэтов, начиная с середины XIX века. Именно Пушкин дал точку отсчета своим наследникам в поэзии. Лучшего защитника поэтического творчества пока не родилось. Новомодные “измы” и “тренды”, казалось бы, и достаточно серьезные, на фоне пушкинского евангелия умирали и будут умирать. Александр Сергеевич наглядно показал православному славянству, как можно жить своей поэзией, как воспевать свою жизнь. Счастливы мы от этой избранности или нет, это другой вопрос, но невозможно не согласиться, что вершина мировой поэзии у славян, и развевается над ней пушкинский флаг.
Вы, конечно, помните, роман Пушкина “Арап Петра Великого”? А, может, и знаете, кто подарил арапа Петру? Серб! Один из знаменитых сербов, оставшихся в истории России – Савва Владимирович Рагузинский. Он был секретарем и географом Петра Великого, работал послом в России, в Китае, был известен как математик, астроном. Он составил карту границы между Россией и Китаем протяженностью две тысячи километров.

- Чему вас как поэта научил Пушкин? Чем отозвался в вашей судьбе?

- С раннего детства у меня было два кумира – отважный Ахиллес из “Илиады” Гомера и Пушкин. Я знал, что у Ахиллеса было уязвимое место – пятка, и, когда я был совсем маленьким, рьяно охранял свою пятку, думая, что этим спасу любимого героя. Потом, когда узнал Пушкина, я понял, что уязвимое место есть у человека и в груди, но и смерть Пушкина, как я ни противился, оказалась неизбежной. Пушкин снился мне в детстве, и я очень рано начал читать его стихи.
Вообще в раннем детстве читал мало, у меня не было книг. В 1948 году, когда я родился, арестовали моего отца, министра промышленности Черногории, как человека, настроенного просоветски. Тогда было время обострения отношений с Советским Союзом. Отца сослали на десять лет на Голый остров в Хорватию – югославский ГУЛАГ, в котором Тито уничтожил большинство коммунистов православного происхождения. В основном, бывших партизан Сербии, Черногории, нынешних Республик Сербской и Сербской Краины.
Отец вернулся живым из этого ада и, подведя меня к полке с книгами Пушкина и Шолохова, сказал: “Ты будешь писать”. Я воспринял его слова как наказ. И уже в студенчестве занялся переводами Пушкина. Перевел “Буря мглою небо кроет”, “Бонапарт и черногорцы”, “Утопленник” и другие. Перевел я и “Гаврилиаду” – со своими комментариями, в которых писал, что считаю публикацию поэмы ошибкой Пушкина. Пушкин дал всем поэтам жесткую установку: каким бы вольным сыном природы не ощущал себя творец стиха, он обязан оставаться в рамках ямба, хорея, анапеста, дактиля. А можно ли считать поэзией то, что выходит за эти рамки, еще большой вопрос. Пушкин, как известно, и сам мучился, когда писал длинным стихом свои “Песни западных славян”. Начинал, потом не выдерживал непривычного ритма и возвращался к своему.

- Идет ли в наших театрах ваша инсценировка “Горного венца” Негоша?

- Надеюсь, что спектакли по “Горному венцу” увидят в Москве, Петербурге, возможно, в Ельце. Инсценировку драмы сделал для того, чтобы в России, наконец получше узнали вещь, которой давно восхищается Европа. Переводили Негоша многие поэты, Юрий Кузнецов, в том числе, но лучшим считаю перевод Александра Шумилова из Петербурга. По моей поэме “Казан”, воскрешающей страшные события второй мировой войны (перевод Юрия Лекербая), готовит моноспектакль актриса МХАТа имени Горького Елена Трепетова, моя супруга.

- Зоран, как говорите вы о войне в Сербии – в прошлом или настоящем?

- Положение сербского народа на протяжении полувека, когда в Югославии процветал режим Иосифа Броз Тито, было ужасным. Самый большой народ на Балканах и – самый бесправный: национальная идея загнана в угол, традиции преданы забвению, язык исковеркан. Католик и масон Тито исправно выполнял тысячелетнюю программу Ватикана по уничтожению православных сербов. Напомню, что девиз Независимой Державы Хорватии (НДХ), основанной Гитлером и Ватиканом в апреле 1941 года, гласил: “Треть сербов перекрестить в католичество, треть убить и треть выгнать в Сербию”. Президентом этого фашистского государства был Анте Павелич, и за четыре года в концлагерях Ясеновец, Градишка, Ядовно и в ямах Далмации и Герцеговины уничтожено было более двух миллионов сербов – пятая часть народа.
Тито уничтожал левое крыло православных патриотов, поэтому в 1974 году ему было несложно придумать конституцию, которая предопределила полный развал Югославии в 1991 году. И то, что Косово стало живой раной Сербии. Беспрецедентный случай, когда из колыбели Сербской державы, центра культурных национальных традиций, начиная с 1945 года, были насильно выселены 400 000 сербов. Кто куда, на погибель, а в их дома, на их земли были завезены албанцы. Для развода. Всему миру демонстрировалось создание Балканского Союза!
Вновь прибывшим, исповедовавшим ислам, выдавались охранные грамоты, но югославского гражданства большинство из них до сих пор не имеет. В процентном отношении картина Косова такова: 92 процента албанцев и 8 процентов сербов. Этот эксперимент не закончен, а на очереди вторая автономия – Воеводина, на северной границе Сербии с Венгрией.

- Что еще назовете среди причин войны?

- Есть внутренние мотивы, и они чрезвычайно важны – во время Великой Отечественной войны на стороне немцев в России с ожесточением сражались хорваты и мусульмане, три дивизии Независимой Державы Хорватии – под Москвой, под Севастополем и Сталинградом. И когда в 1944-м стало ясно, что Гитлер терпит поражение, все они враз сменили свастику на звезды. Коммунистическое правительство принимает решение простить их. Не наказывать ни хорватов, ни мусульман. Православные сербы, оставшиеся в живых (а всего в войне усташами было уничтожено более двух с половиной миллионов сербов), промолчали, забыли, проявив, как всегда, милосердие.

- Вы хотите сказать, что и в этом прощении кроются корни войны, вспыхнувшей на Балканах в начале 90-х?

- Конечно! Единой Югославии, так называемого “братства народов”, которое преподносили миру, никогда и не было. Не могли Христос и Иуда, Каин и Авель, убийца и жертва жить в дружбе и согласии. Подчеркну, что и хорваты, и мусульмане на 90 процентов бывшие православные, которые из-за исторического конформизма изменили веру.
Была ли у наших народов возможность расстаться мирно? Конечно, референдум. Но это оказалось невозможным из-за существующей подмены понятий. Начнем с того, что Югославия с 1918 года состояла из двух государств – Сербии и Черногории, никакой Хорватии и в помине не было. А о нации “мусульман” вы что-нибудь слышали до 1974 года? Это конституция Тито породила мусульманскую нацию из мусульман Боснии и Герцеговины, чтобы через двадцать лет, в 1995 году, в каком-то американском городе Дейтройте получить право создать государство на сербской земле.

- Скажите, на объединение с Россией пошли бы сербы?

- И с огромной радостью! Дело в том, что вся наша история это, образно говоря, приглашение к объединению. Начиная с сербского восстания в 1804 году, когда не удалось сербскому вождю Карагеоргию (о котором, кстати, поет Пушкин в своих “Песнях западных славян”) соединиться с русской армией на территории нынешней Румынии. Не соединились сербская и русская армии и во время сербско-турецкой войны 1876-1878 годов, когда сербам помогали и героически погибли генерал Черняев и полковник Раевский. А случись это, Россия имела бы выход на Средиземное море, была бы в Европе, выполняла роль стратегического центра в содружестве Болгарии, Сербии, Черногории. Надежды на это не потеряны. Возможно, это произойдет благодаря присоединению Югославии к союзу России и Белоруссии.

- На ваш взгляд, почему же не происходит объединение наших народов?

- Потому что это не входит в планы Запада. Объединившись, православные славяне будут представлять монолит, о который можно и зубы обломать. И Запад, как может, мешает.

- Касались ли вы в своем творчестве темы русских добровольцев в Сербии?

- В прошлом году начал делать фильм о добровольцах, как русских в Сербии, так и сербских, воевавших в России. Среди последних немало моих предков, участвовавших еще в войне 1812 года. Они вышли из ветви моих соплеменников, еще в начале XIX века убежавших от турок в Одессу. Их было двадцать четыре семьи, и сегодня известны Милорадовичи, Зоричи, Вугеличи. В новой русской губернии им дали земли и средства на обзаведение, они породнились с русскими и жили под Одессой. Основали монастырь Святого Луки. Все эти события описываю в романе, над которым работаю пятнадцатый год.

Беседу вела Нина КАТАЕВА

Зоран КОСТИЧ, сербский поэт

Зоран КОСТИЧ – известный сербский поэт, лауреат престижных литературных премий на родине, избран почетным членом Союза писателей России. В его поэзии емко и на века воспет сербский народ-борец и, несмотря ни на что, победитель. В одном из телемостов с Белградом Зоран выразил суть сербского вопроса на сегодня: Сербия – последний оплот Европы в ее столкновениях с Америкой. За стихотворение, прочитанное в мае 1991 года на панихиде по сербам, сожженным усташами в 1941 году в православном храме города Глина, хорватское телевидение объявило настоящую охоту на сербского патриота.
Костич – генеральный секретарь Общества сербско-русской дружбы, член правления Международного фонда славянской письменности и член Международной Славянской Академии.

—————————————————–

– Зоран, говоря о взаимовлиянии русской и сербской культур на кинофоруме “Золотой Витязь”, вы произнесли фразу: “Наша духовность – русская”. Что вы имели в виду?

- А то, что исторически наши культуры очень близки, и сто лет назад наши народы изъяснялись практически на одном языке. Это неудивительно, потому что на протяжении средних веков, начиная с двенадцатого, русские и сербы, особенно монахи, тесно сотрудничали. Обменивались книгами, иконами, живописными полотнами. Немало сербских поэтов жило в русских монастырях. Известно ли вам, например, что один из авторов “Жития преподобного Сергия Радонежского” монах Пахомие – серб? Он жил в Радонеже.
Тесно был связан с русскими монахами и Святой Савва – его даже называли Русским, в Сербии Савва почитаем примерно так, как в России Сергий Радонежский. Члены царствующих семей наших государств часто соединялись в браках.
На образах великой русской литературы воспитаны поколения сербских писателей. Русские писатели-эмигранты первой волны по пути в Париж останавливались у нас, в Белграде: Иван Бунин, Зинаида Гиппиус, Николай Туроверов – великий поэт, о котором в России почти ничего не знают. А в русской церкви в Белграде похоронен генерал Врангель, на белградском кладбище упокоен знаменитый посол России Гартвиг, через которого император Николай II вел переговоры касательно нашествия Австро-Венгрии на Сербию в 1914 году. Памятник благодарности сербского народа Николаю II стоит на этом кладбище. А сколько замечательных русских актеров, режиссеров, мастеров балета работало в Югославии! Что же до взаимовлияния наших литератур, началось все, конечно, с Пушкина, первые переводы наших былин были сделаны Александром Сергеевичем.

- Интересно знать, как воспринимали великого русского поэта его современники-сербы?

- Любовь к Пушкину велика со времен Негоша, великого сербского славянского поэта, владыки и правителя Черногории в первой половине XIX века. Он был из тех, кто считал, что православие следует защищать и мечом. И писал об этом в своей драме в стихах “Горный венец”.
Мало кому известен факт, что Негош присутствовал при смерти Пушкина. Он был в гостях у царя Николая I и узнал, что поэт умирает. Император не мог отказать гостю в его просьбе проститься с собратом. Негош был в доме на Мойке и отслужил панихиду над убиенным.
Именно с этого времени Пушкин стал для нас одним из маяков. Негош и Пушкин сыграли основную роль в воспитании сербских поэтов, начиная с середины XIX века. Именно Пушкин дал точку отсчета своим наследникам в поэзии. Лучшего защитника поэтического творчества пока не родилось. Новомодные “измы” и “тренды”, казалось бы, и достаточно серьезные, на фоне пушкинского евангелия умирали и будут умирать. Александр Сергеевич наглядно показал православному славянству, как можно жить своей поэзией, как воспевать свою жизнь. Счастливы мы от этой избранности или нет, это другой вопрос, но невозможно не согласиться, что вершина мировой поэзии у славян, и развевается над ней пушкинский флаг.
Вы, конечно, помните, роман Пушкина “Арап Петра Великого”? А, может, и знаете, кто подарил арапа Петру? Серб! Один из знаменитых сербов, оставшихся в истории России – Савва Владимирович Рагузинский. Он был секретарем и географом Петра Великого, работал послом в России, в Китае, был известен как математик, астроном. Он составил карту границы между Россией и Китаем протяженностью две тысячи километров.

- Чему вас как поэта научил Пушкин? Чем отозвался в вашей судьбе?

- С раннего детства у меня было два кумира – отважный Ахиллес из “Илиады” Гомера и Пушкин. Я знал, что у Ахиллеса было уязвимое место – пятка, и, когда я был совсем маленьким, рьяно охранял свою пятку, думая, что этим спасу любимого героя. Потом, когда узнал Пушкина, я понял, что уязвимое место есть у человека и в груди, но и смерть Пушкина, как я ни противился, оказалась неизбежной. Пушкин снился мне в детстве, и я очень рано начал читать его стихи.
Вообще в раннем детстве читал мало, у меня не было книг. В 1948 году, когда я родился, арестовали моего отца, министра промышленности Черногории, как человека, настроенного просоветски. Тогда было время обострения отношений с Советским Союзом. Отца сослали на десять лет на Голый остров в Хорватию – югославский ГУЛАГ, в котором Тито уничтожил большинство коммунистов православного происхождения. В основном, бывших партизан Сербии, Черногории, нынешних Республик Сербской и Сербской Краины.
Отец вернулся живым из этого ада и, подведя меня к полке с книгами Пушкина и Шолохова, сказал: “Ты будешь писать”. Я воспринял его слова как наказ. И уже в студенчестве занялся переводами Пушкина. Перевел “Буря мглою небо кроет”, “Бонапарт и черногорцы”, “Утопленник” и другие. Перевел я и “Гаврилиаду” – со своими комментариями, в которых писал, что считаю публикацию поэмы ошибкой Пушкина. Пушкин дал всем поэтам жесткую установку: каким бы вольным сыном природы не ощущал себя творец стиха, он обязан оставаться в рамках ямба, хорея, анапеста, дактиля. А можно ли считать поэзией то, что выходит за эти рамки, еще большой вопрос. Пушкин, как известно, и сам мучился, когда писал длинным стихом свои “Песни западных славян”. Начинал, потом не выдерживал непривычного ритма и возвращался к своему.

- Идет ли в наших театрах ваша инсценировка “Горного венца” Негоша?

- Надеюсь, что спектакли по “Горному венцу” увидят в Москве, Петербурге, возможно, в Ельце. Инсценировку драмы сделал для того, чтобы в России, наконец получше узнали вещь, которой давно восхищается Европа. Переводили Негоша многие поэты, Юрий Кузнецов, в том числе, но лучшим считаю перевод Александра Шумилова из Петербурга. По моей поэме “Казан”, воскрешающей страшные события второй мировой войны (перевод Юрия Лекербая), готовит моноспектакль актриса МХАТа имени Горького Елена Трепетова, моя супруга.

- Зоран, как говорите вы о войне в Сербии – в прошлом или настоящем?

- Положение сербского народа на протяжении полувека, когда в Югославии процветал режим Иосифа Броз Тито, было ужасным. Самый большой народ на Балканах и – самый бесправный: национальная идея загнана в угол, традиции преданы забвению, язык исковеркан. Католик и масон Тито исправно выполнял тысячелетнюю программу Ватикана по уничтожению православных сербов. Напомню, что девиз Независимой Державы Хорватии (НДХ), основанной Гитлером и Ватиканом в апреле 1941 года, гласил: “Треть сербов перекрестить в католичество, треть убить и треть выгнать в Сербию”. Президентом этого фашистского государства был Анте Павелич, и за четыре года в концлагерях Ясеновец, Градишка, Ядовно и в ямах Далмации и Герцеговины уничтожено было более двух миллионов сербов – пятая часть народа.
Тито уничтожал левое крыло православных патриотов, поэтому в 1974 году ему было несложно придумать конституцию, которая предопределила полный развал Югославии в 1991 году. И то, что Косово стало живой раной Сербии. Беспрецедентный случай, когда из колыбели Сербской державы, центра культурных национальных традиций, начиная с 1945 года, были насильно выселены 400 000 сербов. Кто куда, на погибель, а в их дома, на их земли были завезены албанцы. Для развода. Всему миру демонстрировалось создание Балканского Союза!
Вновь прибывшим, исповедовавшим ислам, выдавались охранные грамоты, но югославского гражданства большинство из них до сих пор не имеет. В процентном отношении картина Косова такова: 92 процента албанцев и 8 процентов сербов. Этот эксперимент не закончен, а на очереди вторая автономия – Воеводина, на северной границе Сербии с Венгрией.

- Что еще назовете среди причин войны?

- Есть внутренние мотивы, и они чрезвычайно важны – во время Великой Отечественной войны на стороне немцев в России с ожесточением сражались хорваты и мусульмане, три дивизии Независимой Державы Хорватии – под Москвой, под Севастополем и Сталинградом. И когда в 1944-м стало ясно, что Гитлер терпит поражение, все они враз сменили свастику на звезды. Коммунистическое правительство принимает решение простить их. Не наказывать ни хорватов, ни мусульман. Православные сербы, оставшиеся в живых (а всего в войне усташами было уничтожено более двух с половиной миллионов сербов), промолчали, забыли, проявив, как всегда, милосердие.

- Вы хотите сказать, что и в этом прощении кроются корни войны, вспыхнувшей на Балканах в начале 90-х?

- Конечно! Единой Югославии, так называемого “братства народов”, которое преподносили миру, никогда и не было. Не могли Христос и Иуда, Каин и Авель, убийца и жертва жить в дружбе и согласии. Подчеркну, что и хорваты, и мусульмане на 90 процентов бывшие православные, которые из-за исторического конформизма изменили веру.
Была ли у наших народов возможность расстаться мирно? Конечно, референдум. Но это оказалось невозможным из-за существующей подмены понятий. Начнем с того, что Югославия с 1918 года состояла из двух государств – Сербии и Черногории, никакой Хорватии и в помине не было. А о нации “мусульман” вы что-нибудь слышали до 1974 года? Это конституция Тито породила мусульманскую нацию из мусульман Боснии и Герцеговины, чтобы через двадцать лет, в 1995 году, в каком-то американском городе Дейтройте получить право создать государство на сербской земле.

- Скажите, на объединение с Россией пошли бы сербы?

- И с огромной радостью! Дело в том, что вся наша история это, образно говоря, приглашение к объединению. Начиная с сербского восстания в 1804 году, когда не удалось сербскому вождю Карагеоргию (о котором, кстати, поет Пушкин в своих “Песнях западных славян”) соединиться с русской армией на территории нынешней Румынии. Не соединились сербская и русская армии и во время сербско-турецкой войны 1876-1878 годов, когда сербам помогали и героически погибли генерал Черняев и полковник Раевский. А случись это, Россия имела бы выход на Средиземное море, была бы в Европе, выполняла роль стратегического центра в содружестве Болгарии, Сербии, Черногории. Надежды на это не потеряны. Возможно, это произойдет благодаря присоединению Югославии к союзу России и Белоруссии.

- На ваш взгляд, почему же не происходит объединение наших народов?

- Потому что это не входит в планы Запада. Объединившись, православные славяне будут представлять монолит, о который можно и зубы обломать. И Запад, как может, мешает.

- Касались ли вы в своем творчестве темы русских добровольцев в Сербии?

- В прошлом году начал делать фильм о добровольцах, как русских в Сербии, так и сербских, воевавших в России. Среди последних немало моих предков, участвовавших еще в войне 1812 года. Они вышли из ветви моих соплеменников, еще в начале XIX века убежавших от турок в Одессу. Их было двадцать четыре семьи, и сегодня известны Милорадовичи, Зоричи, Вугеличи. В новой русской губернии им дали земли и средства на обзаведение, они породнились с русскими и жили под Одессой. Основали монастырь Святого Луки. Все эти события описываю в романе, над которым работаю пятнадцатый год.

Беседу вела Нина КАТАЕВА

Когда именно появился на Неретве Почитель, точно не известно. Очевидно лишь то, что был день, когда человек пришел сюда и заложил в фундамент первый камень. Что это было за время — история умалчивает. Но отшлифованные до блеска каменные мостовые — лучшее свидетельство того, что люди живут здесь давно. Первый свой след человек оставил здесь в камне. Летописи и предания возникли позднее, вместе с бурными событиями истории. А они наступили тогда, когда османские завоеватели посягнули на земли герцога Стьепана. С этого момента город ведет свое летосчисление. Его название мелькает в письмах, дарственных грамотах и расходных книгах, появляется на военных картах. Сюда собрали каменщиков, плотников, каменотесов, жестянщиков, чтобы возвести укрепления и преградить путь врагу. Строительство шло днем и ночью, очень быстро, но враг пришел быстрее. Почитель захватил некий турецкий янычар по имени Хамза. Он достроил то, что было недостроено,— стены и крепостные башни. Военный лагерь превратился в подобие города. И люди начали его обживать. Сюда стекались торговцы и ремесленники. Почитель стал расти. Но разрастаться вширь он не мог: ложбина, в которой лежит город, была его прокрустовым ложем. Оттого-то и остался он небольшим городком на реке, у дороги. С большими башнями, маленькими домами и множеством каменных ступеней.
По вечерам городские ворота запирались. И ночь город проводил, спрятавшись за стенами, как в шкатулке. Были времена, когда только дубовые ворота и железные засовы могли гарантировать спокойный сон. В ночные часы не отдавались в камне гулкие шаги, потому что по улицам никто не ходил. Шумела в тиши только река. По башням и мостовым струился лунный свет, делая камень похожим на старинное серебро.
Турецкий военачальник Шишман-паша построил здесь несколько зданий и мечеть, которая носит его имя. Рядом с ней — часовая башня. Когда-то на ней висел колокол, вывезенный из Греции. Там его звон раздавался с колокольни православной церкви, а здесь, в Почи-теле, он оказался рядом с мечетью. Кто и почему решил привезти его сюда, осталось загадкой, как и то, насколько далеко был слышен его звон. Рассказывают, что колокол заставлял звонить тот же чудесный механизм, который приводил в движение стрелки часов. Когда остановились часы, прекратилась жизнь колокола. Его расплавили в металл, а колеса и пружины часов стали детской забавой. Сохранилась лишь часовая башня. Она стояла без часов и колокола, зияющая пустотой и немая. Никто больше не следил по ней за временем, да и вообще трудно стало за ним следить, потому что наступила другая пора, и город-страж на Неретве потерял былую силу… Трескались купола мечетей, разрушались караван-сараи, и путники все реже сворачивали сюда. Блеск Почителя померк. В его казне оставалось все меньше монет. Ремесленники переселялись отсюда в Столац и Мостар. Уезжали и ученые мужи, а их здесь было в свое время немало. В Почителе было написано и переведено немало книг, а многие горожане говорили, как на родном, на нескольких языках. Но когда в более удобных местах появились большие города, о Почителе забыли.
Постепенно все здесь пришло в запустение: опустели лавки и склады, иссякли доходы, не стало корма в хлевах и пороха в пороховых складах — и, наконец, опустел весь город, в котором сохранилось только то, что вечно,— камень и мох!
Зияли пустотой чердаки, дома и дворы. Ржавели петли, гнили балки, увядали сады. Только Неретва не менялась и не старела — время не коснулось ее… В наши дни городу дарована вторая жизнь. Сюда пришли зодчие, чтобы защитить его от разрушения, пришли художники, чтобы запечатлеть его древний облик в своих рисунках и полотнах.

Чамил Сиярич

Одна из важных страниц взаимоотношений сербского народа и Российской империи – это массовое переселение сербов в пределы российского государства. Начало массового переселения положил Петр первый, хотя до этого были известны случаи переселения отдельных представителей сербского народа. При создании флота Петр отдал приказ об отборе опытных матросов, говорящих на славянских языках. Дело было поручено капитану Г.Г.Островскому, который добравшись до Венеции подобрал из Далмации, Дубровника, Боки Которской 200 – 300 корабельных работников, готовых выехать в Россию.
В Россию, прежде всего, тянулись сербы из турецких пределов в надежде на улучшение жизни. Также было много выходцев из Австрийской империи. Австрия, не ведя долгое время войн, не нуждалась в услугах проживающих вдоль ее границ сербских переселенцев, которые в военное время участвовали в боях, а в мирное были стражами границы.
В начале 18 века на постоянное жительство в Россию выехало много известных сербов, например, полковник Пантелеймон Божич из Австрии. В России он вел переговоры о принятии сербов, проживающих в государстве Габсбургов в российское подданство. Однако массовое переселение сербов могло вызвать определенные политические осложнения в отношениях двух стран. Поэтому Россия временно отложила переселение, но положение сербов в Австрии не осталось без внимания. Например, Для поддержки духа православным братьям – сербам высылались церковные книги. В петровское время в числе первых сербов приехал Сава Владиславич, более известный как граф Савва Лукич Владиславич-Рагузинский. На русскую службу также поступили братья Милорадовичи, чью фамилию прославил герой войны 12 года генерал Милорадович, известный также тем, что был убит декабристом Каховским на сенатской площади.
Во время прусской компании российская армия существенно пополнилась выходцами с Балкан и из австрийской империи. Только в части генерала К.Рене насчитывалось около 500 сербов. Правда, после окончания военных действий часть сербов из Австрийской империи вернулось на родину. С 1712 года на русском флоте служил капитан Ф.Ф.Змаевич, который проявил себя в знаменитом сражении при Гангуте в 1714 году и позднее стал адмиралом.
В 1715 году Петр первый отдал приказ о выделении в киевской и азовской губерниях мест для поселения молдавских, валашских и сербских офицеров и солдат и установления им содержания.
В 1723 году Петр издал призыв сербскому народу переселяться в Россию и вступать в создаваемые сербские гусарские полки на Украине. Царь гарантировал переселенцам жалованье соответственно чину, а также земельные угодья. Для набора сербов на службу Петр послал майора Ивана Албанеза также сербского мигранта. В 1724 году Албанез вернулся в Киев, с ним прибыли 20 человек. Много сербов выразило желание перебраться в Россию, особенно из Австрийских владений. В конце 1724 года в сербском полку числилось около 200 человек – выходцев из балканских земель и дунайских княжеств. Полностью сербский гусарский полк оформился в 1727 году, и он насчитывал 456 сербов.
В середине 18 века поднялась волна переселения сербов в Россию, главным образом из австрийских земель. Она была связана с демилитаризацией и передачей Венгрии некоторых участков военной крайны. Опасаясь стать зависимыми крестьянами венгерских аристократов, сербы предпочли переселиться в Россию. Российская империя была готова принять сербских переселенцев в расчете на то, что они примут участие в охране южных границ.
В октябре 1751 года в Киев прибыл отряд сербов численностью 218 человек во главе с полковником Иваном хорватом. К концу года в Киеве было уже 812 человек сербов-переселенцев. 11 (22) января 1712 года издана императорская грамота за подписью Сената, которая определила для поселения сербских болгарских македонских и других балканских переселенцев территорию под названием «Новая Сербия». Это поселение имело военный характер. Переселенцы столкнулись с множеством проблем. Прежде всего, это были проблемы с украинскими казаками, которые грабили и разоряли сербские дворы. Украинские казаки видели в переселенцах конкурентов и опасались, что из-за «Новой Сербии» будет ликвидирована Запорожская Сечь.
В 1752 году на службу прибыли две группы переселенцев под началом полковника Ивана Шевича и подполковника Райко Прерадовича. Указом Сената в 1753 году прибывшим была отведена территория между реками Бахмутом и Луганью, на правом берегу Северного Донца, под названием Славяносербия. В 1760 году население Новой Сербии и Славяносербии составляло около 26 тысяч человек. Сербы селились не только в отведенных местах – наиболее знатные и зажиточные селились в украинских и южнорусских городах и даже в столицах.
К этому времени на российской военной службе находилось более 250 сербов-офицеров, в том числе 25 генералов. В годы семилетней войны 4 полка выставленные из Новой Сербии и Славяносербии показали высокую боеспособность.
Отдельно надо было бы рассказать о переселение черногорцев в Россию, это будет сделано в следующих статьях. Этот краткий очерк раскрывает лишь одну из страниц сербско-российских отношений и небольшой исторический период этих отношений но, в то же время, это один из самых результативных, в плане расширения отношений, период.

По монографии И. И. Лещиловской «Сербы в России»
( Институт славяноведения РАН «Славянские народы Юго-Восточной Европы и Россия в XVIII в.»
Москва «Наука» 2003)

Вчерашний день – Сретение в Сербии является и национальным и религиозным праздником. Этот день и праздник имеют крупное значение для сербской истории, а с ними взаимоувязаны два события с начала ХIХ века.
В маленьком поселке Орашац, в центральной Сербии, в Сретение 1804 года принято решение о начале Первого сербского восстания под руководством Карагеоргия. Это явилось началом борьбы сербского народа за освобождение от пятивекового османского ига и началом воссоздания сербского государства.
А второе событие, происшедшее в Сретение 1835 года, связано с государственностью Сербии. Тогда была принята первая сербская Конституция. По положениям этой Конституции, Сербия была независимым княжеством, а законодательная власть находилась в руках князя и Государственного совета, в составе которого действовали министерства. Законы мог предлагать князь и Совет, однако князь только дважды мог запрещать принятие одного и того же закона. Мощнейшие государства в те времена, Россия, Австро-Венгрия и Турция, утверждали, что за свое свободомыслие принятая в Сретение конституция представляла опасность для монархий. Некоторые из положений этой Конституции гласили – каждый раб, вошедший в Сербию, становится свободным, все религии равны перед законом, суды независимы и не подлежат влиянию ни государства, ни отдельных лиц. Свобода личности представляет основу этой Конституции, земные богатства стали всенародной собственностью, а этот основной закон мог менять только парламент. Эти события с начала ХIХ века стали переломными в сербской истории. Тогда были восстановлены атрибуты сербской государственности, созданы органы правосудия, Академия наук, Великая школа, предтеча нынешнего Белградского университета. Поэтому Сретение стало Днем государственности Республики Сербия.
Как религиозный праздник Сретение отмечается с 544 года в знак памяти о встрече Иисуса Христа со старцем Симеоном и Анной. В тот день люди впервые увидели в иерусалимском храме юного Иисуса.
Кроме того, это праздник, с которым связаны и многочисленные народные предания. В Сербии говорят, что в этот день встречаются зима и лето. По народной притче, встречаются зима и лето, и зима говорит: «Ты мне даешь голых и босых людей, а я тебе отдаю одетых и обутых». Лето отвечает: «Это правда, но, все же, они больше рады мне, чем тебе».
В Сретение девушки весьма считаются с тем, какого человека первым увидят, так как верят, что юноша такого вида и характера сватает их.

Вчера, по поводу Дня Государственности Сербии, Сретения, президент Сербии Борис Тадич возложил венок к памятнику Неизвестному герою на горе Авала. При этом в памятной книге президент Тадич записал «Сербия вечна».

Выступая на праздновании по поводу Дня государственности Сербии и Первого сербского восстания в Орашаце, премьер-министр В.Коштуница подчеркнул, что Сербия защищает и отстаивает универсальные принципы и ценности, на которых базируется мир и стабильность региона и современного мира в целом. Разделение Сербии путем отделения Косово явилось бы прямым нарушением принципов международного права, подчеркнул Коштуница, указывая, что государство полностью ориентируется на изыскание компромиссного решения в форме существенной автономии для края. По словам Коштуница, на переговорах по Косово все должны учитывать, что Сербия является демократической страной, что любая попытка навязывания решения представляла бы насилие над одним государством и насилием над самим международным порядком. На праздновании в Орашаце, кроме большого числа граждан и должностных лиц, присутствовал и принц Александр Карагеоргиевич.

В столицах великих держав решается вопрос о будущем Косово и Метохии, а тем временем множатся попытки предсказать, или, хотя бы, предугадать исход переговоров, используя исторические аналогии. Ситуацию сейчас иногда сравнивают с аннексией Боснии и Герцеговины в 1908-1909 гг. Тогда, как известно, временная оккупация обернулась присоединением этих территорий к Австро-Венгрии, невзирая на протесты Сербии и Черногории.
На первый взгляд, различий в том и этом случае намного больше, чем сходства. Косово и Метохия – формально юридически часть Сербии, в то время как Босния в 1908 году де юре принадлежала Османской империи. Сербия сегодня участвует в переговорах о Косово и Метохии, так как речь идет о ее территории. В 1908 году под угрозой оказалась территориальная целостность Турции, а Сербия и Черногория вопреки своим национальным интересам, ожиданиям и устремлениям были поставлены перед свершившимся фактом. Нужно добавить, что в 1908 году сербы были самой многочисленной группой в Боснии, а в нынешнем Косово большинство составляют албанцы.
Иностранные войска прибыли в Косово и Метохию из нескольких стран, а Боснию и Герцеговину оккупировала только одна армия – из Австро-Венгрии. В 1908 году Босния была просто присоединена к Габсбургской империи, когда же речь идет о Косово, обсуждается два сценария: “больше, чем автономия, меньше, чем независимость” или же независимость и выделение в самостоятельную государственную единицу.
С 1908 года изменились не только Сербия и Черногория, но и тот фактор, от которого более всего зависят решения об изменении границ на Балканах – политика великих держав. В 1908 году Европа была разделена на два враждебных блока, и потому малым государствам было легче реализовывать свою тактику и защищать свои интересы. Тогда за Сербией стояли Россия, но более всего, Франция и Великобритания. Сегодня на Балканах возобладало влияние только одного блока, “западного”, который, на самом деле, изнутри очень неоднороден, ибо включает как разные страны Европы, так и США. Их отношения с Россией формально партнерские, но в сущности это отношения соперников. Россия, судя по всему, слишком занята проблемами со своими соседями для того, чтобы серьезнее заняться Балканами.
Однако между этими двумя периодами есть и сходства, которые нельзя не заметить. “Международное присутствие в Косово и Метохии во имя безопасности” и “оккупация” Боснии и Герцеговины утверждены международными договорами. Первое – резолюцией N1244 СБ ООН, вторая статьей 25 Берлинского договора 1878 года. И в том и в другом случае целью ставилось установление порядка, “международное присутствие” провозглашалось временной мерой, не оспаривающей территориальную целостность Союзной Республики Югославия, как ранее оккупация” Боснии, объявлялась временной мерой, не посягающей на целостность Османской империи.
В случае Боснии и Герцеговины временное решение превратилось в 1908 году в отделение этих территорий от Турции и присоединение к Австро-Венгрии вопреки 25-й статье Берлинского договора. Судя по участившимся в эти дни разного рода сообщениям поступающим в Белград, Косово и Метохия могут быть отделены от Сербии и провозглашены независимым государством вопреки общему духу резолюции N1244 (Истины ради, стоит сказать, что резолюция не утверждает категорически, что “окончательное решение” не может означать отделения). При этом даже самый доброжелательный наблюдатель с трудом поверит, что когда-либо тем или иным образом не произойдет присоединения этих областей к Албании.
Если это произойдет, то ощущение обмана, раздражения и озлобления среди сербов будет похоже на те же их чувства в 1908-1909 годах. Тем более, что и в 1908 году Сербия пыталась вести гибкую политику. Сербское правительство было готово примириться с новым положением вещей в обмен на определенные территориальные компенсации. А в самой Сербии это вызвало разделение общества и политиков на “реалистов”, поддержавших предложение правительства, и “патриотов”, утверждавших, что мы не должны уступать Боснию и Герцеговину, что нужно продемонстрировать Австро-Венгрии свою решительность. В конце-концов, не преуспели ни те, ни другие – Россия, Франция и Великобритания все еще не были готовы к столкновению с Австро-Венгрией и Германией из-за Сербии. Оказавшись один на один с австро-венгерским ультиматумом, Сербия отступила, так ничего и не получив. Турция, тем временем, договорилась с Австро-Венгрией, что еще более усилило раздражение в Сербии.
Существует еще одно существенное сходство между двумя периодами: окончательное решение примет “международное сообщество”, т.е. “великие силы”, как это называлось в 1908 году. Сейчас было бы не разумно утверждать, что и грядущее решение будет неблагоприятно для Сербии. Но можно быть уверенным в одном: при решении политической судьбы Косово и Метохии великие силы, как и в 1908-1909 годах, не будут оглядываться на международное право и моральные принципы, но только на соотношение сил и свои прагматические интересы.
Однако прагматичные интересы великих сил далеко не гарант долговечности и устойчивости стабильности и мира. Аннексионный кризис, в ходе которого Россия была вынуждена отступить перед немецким ультиматумом, был, как быстро показало время, прелюдией к Первой мировой войне. Неужели отделение Косово и Метохии от Сербии, их присоединение к Албании, в рамках ли ЕС или вне его, привело бы к миру и стабильности? При том что Сербия не единственная страна в регионе с компактно проживающим албанским меньшинством. Что произойдет, когда националисты и сепаратисты всего мира получат “послание” от международного сообщества, что оно готово их поддержать, признавая некое “большинство”, созданное истреблением и изгнанием сограждан другой национальности и вероисповедания?
Чтобы ответить на этот вопрос, не надо быть ни историком, ни политологом!

Милош Кович, ассистент кафедры новой истории Философского факультета Белградского университета
“Политика”, 1 марта 2006 года
Перевод с сербского Михаила Ямбаева

Картина косовских событий внешне столь же проста, сколь сложна и запутана. И тем не менее, по своим масштабам, по своим последствиям – и непосредственным, и опосредованным – они превзошли все локальные войны, происходящие в мире после 1945 года, включая даже войны в Корее, Вьетнаме и Афганистане. Ибо те были пробой сил между блоками, не ломавшей ни основных принципов и рамок послевоенного миропорядка, ни созданных по решению наций основных структур его поддержания – прежде всего ООН и СБ.
Уход СССР из истории и последовавшая за ним самоликвидация России в качестве великой державы, ее общий упадок, а в особенности ослабление ее мироустрояющей воли создали качественно новую ситуацию и новое сообщество, что видимым для всех образом сказалось уже в бывшей Югославии. Сегодня, после балканских войн конца ХХ века, само содержание этого понятия, особенно когда к нему добавляют, притом все чаще, словечко «цивилизованное», меняется до неузнаваемости. Не только в обиходной речи, но и в словаре политиков оно начинает обозначать именно западный альянс, охотно отождествляющий себя с мощью США. Именно в таком духе высказался один из высокопоставленных чиновников вашингтонской администрации, бывший посол США в СССР Т. Пикеринг, заявивший: «Когда мы говорим о международном сообществе, мы подразумеваем страны восьмерки». Но, с учетом двусмысленной роли России в этой самой восьмерке, все прекрасно понимают, что речь идет о семерке. Это – новый взлет евро- (или, с учетом роли США)- вестоцентризма, как казалось после двух мировых войн уже отжившего свой век.
С. Тэлботт, выступая в Стэнфордском университете, прямо предложил русским скорректировать их историческую память таким образом, чтобы минимизировать в ней воспоминания о противостоянии России с Западом. Тогда-то и прозвучала циничная, хотя и облеченная в благостную форму дружеского совета рекомендация: «Вам следует уделять меньше внимания образу Александра Невского, побеждающего шведских рыцарей в битве на льду…». Даже еще и сегодня, хочется думать, каждому школьнику в России известно, что на льду Чудского озера русский князь разбил рыцарей Тевтонского ордена. Их натиск на Восток открыто брал за образец Гитлер. А потому естественно возникает вопрос: неужели советник Клинтона, имеющий репутацию знатока России, столь невежественен?
С Югославией дело обстояло иначе; а для того, чтобы показать, что в мире «нового» мирового порядка никто, кроме избранных, не имеет права как на национальные интересы, так и на национальные священные предания, чтобы атаковать самый этот принцип самоценной и самостоятельной жизни народов, трудно было бы найти территорию, сравнимую по полноте его воплощения с Косово. «Во всей европейской истории – признает, например, не слишком благосклонный к сербам Т. Джадак, – невозможно обнаружить ничего сравнимого с воздействием Косово на сербскую национальную психику». Что же до русских (по сознанию) людей, то еще сравнительно недавно они, казалось бы, могли хорошо понимать сербов уже хотя бы по аналогии с собственными чувствами к Севастополю и всей связанной с ним древней Корсуни (Крыму), а также к Куликову полю. Однако легкость, с какой современная Россия рассталась с Севастополем, Крымом, Приднестровьем, позволяет заключить, что и в ней самой матрица священных преданий сильно повреждена, если не вовсе разрушена, и что нынешние россияне перенесут утрату Куликова поля – паче чаяния если бы такое случилось – гораздо более безболезненно, нежели то представлялось еще совсем недавно. Это сделало одиночество сербов в их попытках отстоять свое право на Косово особенно трагическим – еще и потому, что Сербия пыталась, пусть и бессознательно, пусть и не вся нация, отстоять здесь не только свое, но именно общечеловеческое право на историю.
Пять веков сербским девушкам в Черногории и Герцеговине запрещалось украшать себя цветами и надевать на голову любой другой платок, кроме черного. Мужчины обвязывали свои шапочки черными лентами и под гусли рассказывали о косовской трагедии. И уже тогда эта приверженность к священному преданию, более того – само притязание на обладание таковым вызывало острую неприязнь хорватов и мусульман, прекрасно понимавших, о чем именно идет здесь речь. В романе Драшковича «Нож» один из мусульманских усташей, с издевкой говорит главе вырезаемой на Рождество огромной сербской семьи: «Ну, конечно, известно уж, что вы мученики, страдальцы еще со времен Косово!..». Именно эту усташскую усмешку над мученичеством переняли западные СМИ, ей подражали в тоне своего освещения событий многие журналисты. Так, например, летом 1999 года, в разгар натовской агрессии, в «Независимой газете» была дважды (!!) опубликована статья Алексея Собченко «История, которая убивает», где автор грубо и с нарочитым вызовом по отношению к самому понятию «священной земли» препарируя историю, стремился доказать, что источником и первопричиной трагедии Косово является упорная приверженность сербов к мифу.
Что до «мифов», то кажется, что Шлиман уже давно убедил всех в необходимости осторожного обращения с ними. За ними нередко стоит реальность, и если мы еще не располагаем абсолютными доказательствами ее достоверности, то это еще не повод для пренебрежительного обращения с основополагающими национальными преданиями. Их всегда не очень много у каждого народа, как не много и связанных с ними мест. Но именно эта их единичность, исключительность и обязывает к особо бережному обращению с ними. Показательно в статье Собченко и другое: он, целиком адресуя свои упреки сербам, словно бы напрочь забыл о существовании в мире государства, которое целиком утвердилось на предании многотысячелетней давности – Израиля.
Сложившаяся в Косово ситуация, само напряжение между двумя уровнями реальности – высшей реальностью священного предания и прагматической действительностью, накал межэтнических и сопряженных с ними межконфессиональных противоречий – делали в глазах технологов войн ХХI века это древнее поле битвы идеальной лабораторией для подобного эксперимента. И когда в мятежном Афганистане были разрушены статуи Будды, то об этом кричал весь мир. Сейчас, когда в Косово в массовом порядке сжигаются церкви и разрушаются монастыри, то об этом стараются промолчать.
Пытаясь найти выход из сложившейся ситуации и выявить возможности регулирования балканских кризисов, многие аналитики задаются вопросом: так ли уж исконна непримиримость многочисленных этносов и культур в этом регионе, как об этом твердят противостоящие друг другу стороны? Существовали ли у них общие исторические корни и предпринимались ли ими попытки совместных действий? И, что особенно важно для постепенного ослабления напряженности вокруг Косово, на какой основе возможно примирение населяющих этот край албанцев и сербов? Как выглядит Израиль в глазах сербов? Об этом и о многом другом рассказывает Ее Превосходительство Чрезвычайный и Полномочный посол Сербии и Черногории в Израиле г-жа Кринка Видакович-Петрова.

- Г-жа посол, согласно протоколу вопросы были посланы вам несколько дней назад, но за этот период в Косово начались трагические события, и поэтому я должен в первую очередь задать вам вопрос о том, что там сейчас происходит.

- Уверена, что вы знаете самые последние новости из Косово. Только что в Косово побывал генеральный секретарь НАТО Х. Солана. Он был шокирован тем, что ему пришлось увидеть хотя бы потому, что узнавать о косовских событиях с экранов телевизоров или страниц газет – это, по сути дела, ничего не знать, что же какие ужасы там творятся на самом деле – горящие дома, убитые люди, разрушенные больницы, школы и храмы. Только за первые дня конфликта косовские албанцы сожгли более 20 церквей и монастырей. И Солана, и другие иностранные представители, побывавшие в Косово, подтвердили, что происходящие там события – это не спонтанное явление, вызванное гибелью двух детей из общины косовских албанцев, которые утонули, якобы спасаясь в реке от сербов. Кстати, этот факт, который так громко освещался мировыми СМИ, так и остался недоказанным. Эта трагедия была использована в качестве своего рода детонатора к массовому насилию против сербов, которое ждало своего часа. С 1999 года это первый случай, когда косовские албанцы массово и организованно начали атаки против сербов, проживающих в Косово. Все предположения по поводу того, что все происходящее сейчас в Косово является заранее спланированной и организованной акцией, подтвердились. Мало того, даже хорошо вооруженные миротворческие силы KFOR, дислоцированные в этом регионе, вынуждены были первоначально отступить перед косовскими албанцами. Не смотря на то, что они расквартированы там для обеспечения безопасности всех проживающих в этом регионе, впервые за последние 5 лет миротворцам пришлось думать об их собственной безопасности.

- В чем корни конфликта между косовскими сербами и албанцами?

- Как и любой другой серьезный конфликт, этот конфликт очень сложный, то есть невозможно выделить какой-то главный его элемент или предпосылку. На мой взгляд, этот конфликт можно определить как давний межэтнический конфликт между сербами и албанцами, являющийся частью нашей истории. Когда я говорю «наша история», то я подразумеваю под этим историю всех Балкан. Даже в истории Второй мировой войны, которая как известная велась между нацистами и практически всем цивилизованным миром, Балканы имели свой дополнительный, внутренний межэтнический конфликт. Сразу же после первых атак фашистами Белграда в Хорватии были создано независимое профашистское правительство. Бывавшие хоть раз в «Яд ва Шеме», уверена, видели документальные свидетельства о существовании на территории Хорватии одного из самых страшных фашистских концлагерей Ясеновац. Хорваты оккупировали Боснию и большую часть Сербии, Белград был разделен на 2 части, а граница проходила по течению Дуная. На другом берегу реки был создан небольшой по размерам концлагерь, в который свозили всех евреев оккупированной Сербии. Лагерь не мог вместить всех, и немцы заталкивали людей в закрытые грузовики и увозили. Закрытые грузовики были страшным изобретением фашизма – душегубками. К местам захоронения людей привозили уже мертвыми. Так был «решен» вопрос с евреями Сербии. Сербы и евреи в те годы были примерно в одинаковом положении. И тех, и других попросту уничтожали, стирали с лица земли. Наверное, в том числе и поэтому, до сих пор отношения между нашими странами, между простыми людьми – сербами и евреями больше чем братские.
Падение Берлинской стены в 1989 году дало еще один импульс до сих пор происходящим на территории бывшей Югославии событиям, по большей части негативным. Распалась СФРЮ, усилилось напряжение между народами, проживающими на этой территории, возникли межэтнические конфликты. Даже теперь, после целого ряда лет, прошедших с момента распада СФРЮ, на многие возникшие вопросы пока что нет ответа.

- Вероятно, распад Югославии и образование целого ряда независимых государств и был лучшим выходом для всех сторон?

- До недавнего времени много людей верили в то, что многонациональное государство, коим являлась Югославия, на Балканах, где межэтнические конфликты всегда имели место, это лучший способ успешного сосуществования различных наций и народностей. Наша страна действительно жила лучше по целому ряду показателей чем многие наши соседи. У нас была более либеральная политика, мы были много ближе к Западу, наша экономика была более ориентированной на рыночные, мы не входили в Организацию стран-участниц Варшавского договора. Все выглядело так, что имело смысл, что называется, «продолжать в том же духе». Но так получилось, что в какой-то момент наши восточноевропейские соседи оказались в этом плане более динамичными. Из-за целого ряда наших внутренних, особенно межэтнических проблем, мы оказались отброшенными далеко назад в вопросах международной интеграции. Права хорватских сербов, не столько межэтнический, сколько межконфессиональный конфликт в Боснии и т.д. до сих пор требуют решения и не позволяют нам двигаться вперед в этом направлении.

- А может быть Балканам нужен новый Тито?

- Говорить о времени Тито не менее сложно, чем говорить о сегодняшнем дне на Балканах. По моему мнению, глядя в прошлое, нужно быть максимально объективным и учитывать как все положительные, так и все отрицательные моменты. Тито пришел к власти на волне своих заслуг во II мировой войне. Иначе бы его просто не было. Еще один немаловажный фактор – это похолодание в отношениях между СССР и СФРЮ в годы его правления. Как бы это странно не звучало, но это явилось положительным моментом для Югославии, так как позволило нашей стране занять тогда особую позицию на мировой арене. СФРЮ возглавило Международное движение неприсоединения, которое по своему контексту сейчас сильно отличается от того содружества неприсоединившихся государств. Создание такого рода ниши в мировой политике стало в тот момент позитивным моментом для тогдашней, в общем-то, маленькой по размерам, Югославии.
Да, когда мы говорим о Тито сегодня, мы не должны забывать тех его поступков и решений, которые действительно должны быть подвергнуты критике. Однако, были и плюсы – у нас была одна страна, мы жили в мире, мы жили вместе. До сих пор, многие, особенно взрослые люди, говорят о том, что это был хороший период в их жизни. И у моего поколения, родившегося сразу после II мировой войны, был шанс пожить в том времени. Другие, более молодые, либо не помнят, либо попросту в силу своей молодости ничего не знают о тех временах и не имеют представления о том, что происходило тогда в Югославии. Иногда молодежь не хочет говорить об этом хотя бы потому, что предпочитает говорить и думать о настоящем и будущем. Наверное, именно потому и нередко звучит: «Кто? Тито? Пусть об этом говорят те, кто постарше.».

- Самого названия Югославия уже нет на современной карте мира. Есть Босния и Герцеговина, Словения, Македония и т.д. Вы представляете в нашей стране Сербию и Черногорию. Нет ли ностальгии по прошлому?

- Я родилась и выросла в Югославии. Именно так до недавнего времени называлась моя страна. 50 лет моей жизни прошли там. Это – часть жизни, которую не вычеркнешь. Это – часть истории. Но, с другой стороны, само название Югославия появилось на свет в 1918 году, после I мировой войны. Так что с точки зрения истории такое государство существовало не так много времени. Да, можно постоянно оберегать и хранить в своей душе прошлое, но, на мой взгляд, нужно помнить и жить настоящим и заботиться о будущем. Пусть с некоторых точек зрения Югославию кто-то считает плохой и ужасной, но лучше это, чем без этого вообще.

- Есть ли надежда на то, что все то, что сейчас происходит в Косово, найдет свое мирное решение?

- Решение конфликта не находится только тогда, когда его не ищут. Я уверена, что так или иначе конфликтующие стороны найдут путь к мирному диалогу.

- Вам конечно же известна позиция официального Иерусалима в связи с ситуацией в Косово. Устраивает ли она ваше правительство?

- Вы знаете, в первую очередь я хотела бы поблагодарить простых израильтян за ту огромную моральную поддержку и гражданскую позицию, которую они занимают по отношению ко всему происходящему сейчас в Сербии. Неформальное общение мне порой говорит гораздо больше, чем сухие строки официальных заявлений и деклараций.

- Вы – чуть ли не единственная женщина-посол, аккредитованная в нашей стране. Для вторых половин послов-мужчин в Израиле существует специальный клуб. Неужели ваш супруг является его членом?

- Мой супруг, который, кстати, и будет переводить мне напечатанное вашей газетой интервью, так как имеет русские корни и владеет русским языком, с момента моей аккредитации в Израиле в 2002 году живет на 2 дома. Несколько месяцев в году он живет со мной в Израиле, после чего возвращается в Белград. Он, как и я – филолог и литератор. Кстати, одна из моих книг, была посвящена культуре сефардских евреев.

Для тех читателей «Новостей недели», которые имеют доступ в Интернет и которых интересует ситуация в Косово, г-жа К. Видакович-Петрова порекомендовала следующие Интернет-сайты

http://kosovo.com

http://kc.gov.yu

www.kosovo.net

На фото – Чрезвычайный и Полномочный посол Сербии и Черногории В Израиле г-жа К. Видакович-Петрова с супругом Александром

Божиею милостию Мы, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,
Император и Самодержец Всероссийский,
царь Польский, Великий Князь Финляндский
и прочая, и прочая, и прочая.
Объявляем всем верным Нашим подданным:
Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила
Сербии заведомо неприемлемые для Державного государства требования. Презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.
Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров. Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки Нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.
Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди Великих Державе.
Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные.
В грозный час испытания да будут забыты, внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиске врага.
Се глубокою верою в правоту Нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел, Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие благословение. Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, Царствования же Нашего в двадцатое.
На подлинном Собственно го Императорского Величества рукою подписано:
“НИКОЛАЙ”.

8 июля 1877г. черногорское войско, возглавляемое князем Николаем, собралось в Никшичскую долину с целью взятия города.
При черногорском войске находились русский военный агент флигель-адъютант полковник Боголюбов (с унтер-офицером лейб-гвардии Конно-гренадёрского полка Пельгуновым), офицеры-артиллеристы Гейслер и Цыклинский. Под городом были развёрнуты полевые лазареты доктора А.В. Щербака (при главной квартире) и доктора Студийского (в Жупе Никшичской). Вскоре под Никшичем появились русские добровольцы – братья А. и К. Узатисы и В. К-ий (доктор Щербак в своей книге не сообщил его полной фамилии). Братья Узатисы направлялись для лечения в Италию, но, узнав в дороге о войне, отправились в Черногорию. Старший из братьев – Алексей – с сентября 1877г. был у Скобелева, который наградил его Георгиевским крестом.
Черногорцы быстро овладели небольшими укреплениями вокруг Никшича. Но взять сам город штурмом у них не хватало сил. Потянулись долгие дни осады. Боевые действия (артиллерийские и ружейные перестрелки) из-за жары велись ночью.
7 августа черногорцы добились крупного успеха: неожиданным штурмом взяли укрепление Чаджалицу, прикрывавшую подходы к Никшичу. Трое русских добровольцев участвовали в этом деле.
16 августа прибыли 4 русские пушки вместе с персоналом, доставленные морем. Эти орудия, в отличии от имевшихся у черногорцев, могли пробить стены турецкой крепости. 22 августа начался обстрел города и вскоре были разрушена часть турецких укреплений, взорван запас пороха. Наступил решающий перелом в осаде. 26 и 26 августа были захвачены все передовые укрепления Никшича. А 27-го крепость сдалась. Потери черногорцев за время осады составили 150 человек убитыми.
Сразу по вступлении черногорцев в Никшич доктор Щербак взял под своё попечение турецкий госпиталь, так как все раненые, лежавшие в нём, были поражены гангреной.

В сентябре 1877г. полковник И. Филиппенко уехал в Россию. Этот русский офицер гвардейской артиллерии в тяжёлые для Черногории дни наступления турок в мае-июне 1877г. организовал в Риеке Черноевича производство гранат и снарядов, а также починку ружей и пушек. Князь Николай наградил его орденом Даниила за независимость Черногории.

Пераст – лучший памятник былой морской славы Которской бухты. Этот уютный маленький город словно врос в скалу, возвышающуюся над заливом. Он стоит на камнях, и сам он из камня.
Великолепные дворцы с нарядными балконами, церкви и колокольни соперничали здесь в красоте, пока гремела слава мореходов Пераста, а парусники приходили в гавань с богатым грузом. Таким был Пераст в XVII и XVIII веках. В середине XVIII века у него было 50 собственных больших кораблей. Еще в XIV веке здесь была корабельная верфь и первая в славянских землях морская школа.
Флаг Пераста всегда бросал вызов пиратам пиратам и морским авантюристам всех мастей, могущественной Турции и Франции, но он всегда был и гарантией морского уменья, неустрашимой храбрости. Из маленького Пераста вышли многие адмиралы, получившие признание в великих морских державах. Отовсюду приезжали сюда учиться премудрости мореплавания. Из Прчаня, что неподалеку, вышел в шестидесятых годах прошлого (19) века на своем паруснике “Сплендидо” капитан Иво Визин -первый югославянин, совершивший кругосветное плавание. Продолжалось оно почти семь лет и семь месяцев.
Защищенный от северных ветров и всегда открытый солнцу, Пераст все еще совершает свое плавание в вечности. Но на каждом шагу видна здесь разрушительная работа времени. Карабкается по стенам плющ, пронзая корнями сердце камня, поднимается до самых окон, крыш и колоколен. Камни, в которые люди вдохнули жизнь, тонут в буйной средиземноморской растительности. Они – часть истории Пераста – города знаменитых мореходов.
О богатстве, славе и величии города рассказывает местный музей. В нем хранятся золотые кубки и изделия из серебра, старинные украшения и костюмы, компасы и морские пейзажи, мечи и флаги, коробельные дневники и древние рукописи.

До нас дошло множество преданий: о гренадере, который, неудачно пальнув из пушки, попал в окно своей возлюбленной и убил ее, а потом лег в гроб рядом с нею; о вельможе, который с балкона своего нового дворца послал на казнь зодчего, сказавшего, что он смог бы построить дворец и получше; о горожанке, которая двадцать лет вышивала картину, дожидаясь, когда ее возлюбленный вернется из плавания, и за работой ослепла; о мече, принадлежавшем Змай-Огнени Вуку; о знаменитом мореходе Марко Мартиновиче – наставнике русских моряков, посланных сюда учиться Петром I.
Существует легенда и о происхождении одного из двух островков, что напротив Пераста. Он возник якобы в XVII веке на месте, где затонули турецкие корабли, груженные камнем. Каждый год 22 июля, во время традиционного праздника, его участники загружают свои лодки камнями и сбрасывают их в воду около островка, защищая его таким образом от морских волн.

После провала немцев под Верденом Румыния поспешила объявить Австро-Венгрии войну и тут же потерпела несколько поражений. Болгарская армия вторглась в Добруджу. После соединения болгарских и немецких частей отправка добровольцев в Сербию по Дунаю стала невозможной. Сборным пунктом для добровольческих частей, формировавшихся из южных славян, стала Одесса.

С первым транспортом из Борисоглебска прибыло около тысячи человек, среди них мой друг Кашанин, будущий адъютант нашего полка. Солдат, почти без исключения сербов, разместили в казарме на Канатной улице. Нас, офицеров, среди которых более сорока процентов были словенцы и хорваты, поселили в доме, ранее предназначавшемся для сербских беженцев. До прибытия высшего командного состава из кадровых офицеров Сербской армии, эвакуированной на остров Корфу, все командные должности, кроме командира дивизии, его заместителя, а также двух майоров-интендантов, присланных в начале войны для закупки лошадей и застрявших в Одессе, занимали добровольцы, бывшие до этого австрийскими офицерами. В большинстве это были культурные люди, сменившие безопасную жизнь в плену на служение славянской идее.

За два или три месяца, начиная с середины января 1916 года, в Одессе собралось до двенадцати тысяч добровольцев. В феврале и марте один за другим прибыли эшелоны, что позволило сформировать второй и третий полки трехбатальонного состава. Четвертый полк был сформирован в апреле. В ротах было по 250 солдат и по четыре офицера. Временную команду приняли мы, молодые, в большинстве кадеты, получившие чин подпоручика. Самый старший был в чине капитана.

Наше материальное положение было не из лучших, формы мы получили только через какое-то время. Но дисциплина была отличная, настроение хорошее, в солдатах мы в первую очередь видели добровольцев и только во вторую — подчиненных и с нетерпением ожидали часа, когда сможем показать себя на деле. Ежедневно проводились занятия на берегу Черного моря или за городом. По вечерам мы собирались вместе и с радостью встречали новоприбывших.

В начале апреля стало известно, что сербское командование посылает нам командира дивизии и довольно много офицеров. Мы с нетерпением их ждали. Первая группа сербских офицеров с острова Корфу, 30 или 40 человек, прибыла в гражданском через Францию, Англию и Швецию. На станции ее встретила почетная рота и все офицеры-добровольцы, кроме дежурных. Командир дивизии полковник Хаджич и начальник штаба майор Максимович приехали со второй группой. Хаджич, до войны военный атташе в Петербурге, был опытным дипломатом, имел немало иностранных отличий. В 1912 году он с большим успехом командовал дивизией. Максимович окончил в России Академию Генерального штаба. Он остался в нашей памяти как благородный, храбрый человек, отлично знавший свое дело. С офицерами прибыло несколько гражданских и около пятидесяти унтер-офицеров, назначение которых было нам не совсем понятно. Сербские офицеры заняли все командные места, вплоть до ротных. Одни из них были отличными командирами, с другими пришлось, к сожалению, испытать немало горечи в моральном и потерь в материальном отношении.

Русский царь принимает наш парад

Боевая Сербская армия не привыкла к торжественным смотрам и многочисленные парады в Одессе вызывали недовольство. Мы же, “австрийцы”, этих чудес насмотрелись достаточно. Но как при таком событии, как создание сербских воинских частей в составе Русской армии, обойтись без торжеств?! Первым из них была передача в одесском театре знамен, присланных добровольческим полкам королем Сербии Петром Первым. Присутствовали при этом премьер-министр Сербии Никола Пашич и французский министр Альбер Тома. Исполняли гимны всех наших союзников, каждый по три раза! Вспоминая об этом через годы, я понял слова генерала Людендорфа в его записках: “И остались мы одни во всем мире”.

Приближалось самое торжественное событие: прибытие царской семьи. Уже почти две недели мы маршировали по берегу Черного моря и перекрикивали прибой: “Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!”

В июне, а может быть, в июле, ярким солнечным утром по улицам Одессы мерно двигались двенадцать батальонов. Батальоны влились в колонну пехотной дивизии, направлявшейся к Марсо-ву полю. Там уже стояли русские войска: 61-я пехотная дивизия, Третья сводная кавалерийская и артиллерия. Все вместе составляли экспедиционный корпус генерала Зайончковского, который должен был высадиться в Варне…

Вдали прозвучал сигнал трубача, другой, поближе, его повторил. Поскакали командиры, раздались команды, по полю прошел шум равняющихся масс. Батальоны замерли. Четыре могучих голоса почти одновременно прорезали воздух: “Полк, смирно! Равнение налево!” Двенадцать тысяч солдат оторвали ладони от ремней и ударили ими по прикладам, одновременно повернув головы влево. Взлетели шашки и, блеснув на солнце, опустились. Дивизия застыла как изваяние. С далекого левого фланга глухо доносились батальонные приветствия. Это приветствовали своего царя русские части.

Все ближе и ближе могучие клики и все отчетливей становился ритм приветствий. И вдруг замерло сердце и жгучая волна разлилась в груди: зазвучали торжественные звуки нашего встречного марша:

Гей, трубач с кипучей Дрины, протруби нам сбор!

Отзовутся Шар-планина, Тара, Дурмитор…

Наш командир дивизии несется влево. Там, над морем штыков вырастает сотня блестящих фигур в орденах, с аксельбантами. Уже виден автомобиль, в нем дамы в белом, за ними чья-то черная борода. Рядом верховой в фуражке русского пехотного офицера, с белой точечкой на груди. Командир дивизии останавливается перед ним, держа руку под козырек… Государь! Государь тоже берет под козырек, здоровается, затем направляет коня к левофланговому батальону. Батальон выкрикнул приветствие. По шеренгам прошло чуть заметное движение: не ослышались ли мы? Но и второй батальон выкрикивает то же самое! Не успели мы опомниться, как Государь — уже перед нами. Улыбается, левой рукой натягивает поводья, правую подносит к козырьку и, слегка напрягая грудь, звучно нас приветствует:

— Помози Бог, юнаци!

Солдаты, вне себя от восторга, выкрикивают так, что дрожит земля:

— Бог Ти помого!

Царь улыбнулся и двинулся дальше. В автомобиле Государыня в белом платье и белой шляпе, рядом с ней и напротив — великие княжны. Где же наследник? Вот он, мальчик. Рядом с ним могучий чернобородый казак.

Справа не умолкают крики “Бог ти помого!” — это славяне приветствуют Белого царя. Затем ритм приветствий меняется, и мы догадываемся, что Государь здоровается с русской конницей. Умолкли батальоны и дивизионы. Карьером несутся адъютанты, массы приходят в движение и выстраиваются в колонну поротно. Я на правом фланге первой роты. Перед нами чистое поле. Подъезжает командир нашего полка Попович, усами, фигурой и доблестью напоминавший Тараса Бульбу. За ним командир нашего батальона Анджелькович. Шагах в трехстах — трибуна, перед ней Государь на коне.

Видим: генерал Брусилов распекает бравого кавалерийского генерала с громадными усищами. Тот, лихо выполнив перестроения на галопе, после молодецкого поворота провел свою конницу перед самой трибуной так, что трибуна затряслась и исчезла в облаках пыли.

Раздалась команда, и дивизия двинулась. Кому из боевых товарищей пришлось быть на правом фланге головной роты, да еще перед императором, знает, какого напряжения это стоит. Глазами бесконечное число раз пробегаешь линию, не поворачивая головы, успеваешь заметить, что середина выпятилась, и кричишь, чтобы выровнялись. Сплошные геометрические проблемы!

Более подробно я ничего не мог бы рассказать: прошло как сон. Помню лишь, что Государыня, глядя на нас, плакала. Отлегло, напряжение миновало, равнение сразу стало лучше, чем перед трибуной. Так всегда. Кончилось — теперь по казармам. Мы возбужденно и радостно обсуждаем чуткость русского царя, поздоровавшегося с нами по-сербски. Наш адъютант скачет к командиру полка, и они вместе спешат к трибуне. Что-то происходит.

— Русский царь хочет с нами говорить!

Дивизия построилась в каре. Офицеры стали перед фронтом своих батальонов.

Сегодня можно говорить и думать о русском царе и вообще о монархии разное. Но я пишу о том, что мы чувствовали тогда, и никто не вырвет это из наших сердец. Мы восприняли тогда русского царя как символ великого братства наших народов, как символ братской империи. И только в тот миг мы до конца осознали величие начатого нами дела.

Видим: приближается Государь, за ним свита. На расстоянии ста шагов от въезда в каре министр Двора Фредерике поравнялся с Государем и, держа руку под козырек, что-то ему говорит. Утверждали, что Фредерике убеждал царя не рисковать жизнью, доверяясь нам, неизвестным “австрийцам”. Скорее всего — это легенда: никто при их разговоре не присутствовал. Однако какое столь неотложное дело могло заставить Фредерикса задержать Государя именно перед въездом в наше каре? Видим: Государь, не оборачиваясь, движением руки останавливает свиту и едет дальше, шагом, один. У въезда в каре его встречает командир дивизии. Государь останавливает коня посередине. Тишина. Кажется, что люди не дышат. Взгляд случайно останавливается на бороде Государя. Ничего особенного, борода, как у многих русских.

Мелькнуло в памяти событие школьных лет. Японская война. В иллюстрированном журнале снимки русского царя и японского микадо. Мы показываем немцам и итальянцам портрет царя — они грозят кулаками. Они нам показывают микадо — мы грозим кулаками. Окончилось все большой дракой. Было это, кажется, в первом классе гимназии…

Одежда на Государе русская, простая, и в простоте этой столько благородства! Не в сусальном золоте, с бесчисленными орденами и звездами предстал перед нами царь, а задумчивым и обремененным заботами человеком. Вспомнились многочисленные революционеры, проходившие через наши края, бранившие и бесчестившие его. С тех пор прошло двадцать лет; то, что говорил Государь, память не удержала дословно, но смысл речи и отдельные фразы из нее на всю жизнь запомнили все, бывшие тогда на Марсовом поле. Государь поздравил нас, первое славянское войско, готовое бороться вместе с братскими русскими войсками за свое освобождение от чужеземного ига.

— Никогда мои войска не были столь сильны, как сегодня. Они ждут только моего повеления, чтобы перейти Карпаты. И вы будете первыми, которые войдут вместе с моими войсками в ваши освобожденные края. Поздравляю вас с боевым походом под начальством храбрых сербских офицеров! Россия не забудет вашу жертву.

Так оно и было: в 1916 году Русская армия была сильна как никогда, у нее было достаточно вооружения, которого не хватало в 1914 году. Теперь на зарядных ящиках были надписи “Снарядов не жалеть!”. И тем не менее в 1917 году произошел переворот.

Много лет кануло в вечность, много страшного пережито, но до сих пор трудно унять волнение, вспоминая речь Государя перед первым славянским войском летом 1916 года в Одессе. Один, в сопровождении командира нашей дивизии, объехал Государь все каре, уделяя особое внимание сербским офицерам с высокими боевыми отличиями. Уезжая, он обвел взглядом наши полки и, прощаясь, приложил руку к козырьку. Стихийно, не ожидая команды, закричали приветствие наши солдаты, потрясенные происходящим, и только когда Государь был далеко, начал успокаиваться людской вихрь.

Остановлюсь немного на тех чувствах, которые вызывала у нас тогда Россия. Мы, австрийские славяне, любили русский народ и русскую культуру. Но, начитавшись и наслушавшись от иностранных и русских врагов России об ужасах самодержавия, подходили с известным предубеждением к проявлениям российской государственности. Всех нас чрезвычайно волновал вопрос: кто Он? Белый царь, мечта наших былин? Или деспот, угнетатель своего народа?

Подозрение к царедворцам, якобы находившимся под влиянием немцев и ответственным за поражения, у нас, конечно, еще оставалось. Зато мы с удовлетворением и радостью увидели, что Россия во многом опередила Западную Европу, что в последние годы перед войной в России быстро развивались экономика, культурная и политическая жизнь. В разговорах с образованными русскими людьми мы старались выяснить положение крестьянства, расспрашивали о “страшных помещиках”. Наша наивность доходила до того, что мы даже пытались обнаружить остатки крепостного права, узнать подробней о страданиях политических заключенных, томящихся в цепях “во глубине сибирских руд”. И тут мы выяснили, что в России при “самом реакционном правительстве в мире” в ответ на многочисленные террористические акты, политические убийства, подрывную деятельность во всех областях культурной жизни, даже в школе, литературе, искусстве и Церкви, политических преступников было приговорено к смерти намного меньше, чем в любой западной стране. Что Сибирь не ледяная пустыня, что большинство политических преступников находятся там не на каторге, а в ссылке, приобретая теоретические и практические знания, которые им пригодятся после освобождения в дальнейшей жизни. К большому удивлению, узнали, что помещичьи земли с каждым годом все больше переходят в руки крестьян.

Впервые в верном освещении увидели выдающуюся личность Столыпина, против реформ которого боролись как революционеры, так и реакционеры. Революционеров реформы лишали надежд на переворот, реакционеров — устаревших привилегий.

По вине австрийских политических “фильтров”, пропускавших к нам только порочащую Россию информацию, мы не видели подлинной России. Революционная молодежь, орудие в руках неведомых для нее самой сил, имела на нас большое влияние, и мы нередко отождествляли босяков и “дно” Горького с русским народом.

Уже в плену мы убедились в высоком уровне образования русской интеллигенции, в том, что русская женщина была несравненно более образованна, чем западная. Повсюду, во всех областях русской государственности можно было видеть, как Россия медленно, но неуклонно становится могущественной империей. А что уж говорить о широте русского образа жизни, о простоте и благородстве истинно русского человека! Русская культура, благородная и величественно-простая, постепенно пленяла нашу душу и вытесняла из нее западноевропейскую культуру, воспринятую нами разумом, а не чувствами. Мы начали узнавать Россию в ее настоящем виде, с ее светлыми и темными сторонами, и приняли ее такой, какой она была.

В Добрудже

Жизнь наша на шестой станции в Одессе закончилась. Мы получили приказ грузиться в эшелоны и двигаться к Рени, Пруту и Дунаю. Выгрузились к вечеру и стали лагерем на возвышенности. Солдаты толпами спускались к своей реке и пели “Дунаве, Дунаве, тиха вода плава”.

Города и села многих добровольцев стояли на берегах Дуная и, может, их младшие братья как раз гнали к нему коней на водопой? Ветка колеблется на волнах и проносится мимо. Не Савой ли она плыла, а потом Дунаем, от самого Белграда? Наши ручьи, студенцы и потоки, которые текут мимо наших домов — все они здесь, в этих водах. Среди солдат не было обычного веселья, они почувствовали дыхание своей родины. И не только воды Дуная заставляли думать о ней. Мы ждали, что Румыния откроет нам путь по Дунаю к сербским войскам на Салоникском фронте.

25 августа 1916 года в полной боевой готовности мы начали грузиться на баржи. Раздавались песни, настроение, немного упавшее во время лагерной жизни, снова поднялось, и, когда небольшой буксир загудел и потянул нас вверх по Дунаю, в воздух полетели шапки и над волнами раздалось дружное пение.

Черновода. Высадка. Палящее солнце, степь, курганы, равнина с выжженной травой. Кокарджа. Стоянка. Выдали ручные гранаты, упражняемся в метании. Когда же нам выдадут обоймы к патронам и исправные пулеметы? По-видимому, нам народу писано приобретать оружие в бою, отбирая его у противника… А ведь Государь приказал отпустить для нашей дивизии полное новое снаряжение.

Бригада двинулась. Вскоре я со своей ротой ушел вперед, мы — в авангарде. Горизонт тянулся ровной линией и все уходил от нас в жаркую степь. Шли весь день, поднимая дорожную пыль. Под вечер казачий разъезд внес некоторое оживление.

— 61-я дивизия идет по берегу Черного моря. С утра, кроме вас, никого не видели.

— А где же румыны? Союзники?

— Не видать никого.

— Вот как? Здорово!

— Будет здорово, Ваше благородие! — улыбается командир разъезда и поворачивает коня.

У нас не хватало воды. Привозили ее издалека в бочках, и я раздавал ее сам, выстроив роту в затылок и с трудом, не без физического воздействия удерживая порядок. В ротах, где раздача воды поручалась унтер-офицерам, измученные жаждой солдаты набрасывались на бочку и расплескивали драгоценную влагу. Это повторялось многократно. Люди, разбив сосуды, потом пытались собрать пролитое с раскаленного песка.

Приехал верховой и сообщил, что перед нами немцы и мадьяры. На усталых добровольцев эта новость возымела чудотворное действие. Моя авангардная рота затянула боевую песню и подтянулась. Я чувствовал, что известие это вымышленное, и удивился умению военного начальства воздействовать психологически на добровольцев. У каждого из нас было тяжело на душе в ожидании братоубийства с болгарами. И болгары, я знаю, чувствовали угрызения совести, стреляя в русских. На сербском фронте не было, к сожалению, иначе. Хотелось бы вспоминать о победоносных боях, когда славяне вместе боролись за свою общую свободу, а не о Брегальнице и Добрудже…

Вечерело. Авангард остановился на гребне песчаного холма. К нам подошли командир и офицеры батальона. Большим полукругом от востока до запада горели деревни. Сумерки сгустились. Вдали вспыхивали огоньки. Это братья болгары шрапнелью приветствовали братьев с Тихого Дона: “За Шипку! За Плевну!” — шептал я после каждого разрыва.

Мы молча любовались жуткой и прекрасной картиной. Зажигались звезды, помаргивая нам. Кого из нас они зовут?

Один из моих взводных командиров, серб из Срема, философ, сказал:

— Все мы здесь, на этой равнине, погибнем. И там узнаем, кто был прав: Шопенгауэр или мой преподаватель Закона Божьего.

— Тут всем нам конец, — проворчал старый сербский партизан, командир третьей роты горец Дуждевич, шаркая в песке ногой, привыкшей к спускам и подъемам. — Где это видано, чтобы воевать на такой равнине?

Мы поротно составили винтовки в пирамиды и, закутавшись в шинели, легли на песок.

— Спите, завтра бой, — говорил я своим солдатам из Боснии, Баната и Лики.

— Спите, завтра бой, — говорил теми же славянскими словами болгарский офицер своим солдатам из Софии, Тырнова и Пловдива.

На заре запели жаворонки. Настало светлое солнечное утро 28 августа 1916 года. Прискакал командир полка и отдал мне распоряжения. Моя рота двинулась полем, потом дорогой и вошла в горящую деревню Карасинан. Конная разведка перед выступлением сообщила, что неприятель в восьми-девяти верстах. За деревней начиналась горка. Моя, хотя и пешая, но более верная, разведка заметила на горке какие-то части. Развернувшись повзводно в цепь, мы двинулись вперед. В это время сзади нас в лощине столпились роты, пулеметные двуколки и штаб полка со знаменем.

Поднялись мы на бугор и видим: шагах в пятистах — батальон в сомкнутом строю. Солдаты говорят: “Русские!” Офицеры кричат: “Русские…” Продвигаемся еще шагов 20-30, и на душе становится тревожно. Останавливаю роту и смотрю в бинокль. А биноклями нас вооружили прямо театральными, ничего не разобрать. Ругаясь, швыряю его на землю. Оглядываюсь — наши все еще в лощине, мы одни.

Кто они? Фуражки русские и обмундирование как будто тоже русское. А вон те, на фланге, мне не нравятся. Пелеринки на них какие-то серые. Нет, думаю, не русские. Кричу роте: “Приготовиться к атаке!” Выравниваю фронт и двигаюсь на батальон, чтобы выяснить, враги или свои. И тут был бы нам конец, если бы оттуда не раздалось два выстрела.

— В атаку!

Горнисты дружно протрубили зловещую песню штыка, солдаты заревели: “На нож! На нож!”, и мы бросились на извергающую огонь стену. Вижу: не добежать нам до нее живыми. А наших рот все еще не видно.

— Ложись! Беглый огонь!

Слева из кукурузного поля спешно уходит неприятельская батарея. Батальон движется на нас. Легко командовать “беглый огонь”, когда у солдат рассыпаются патроны и они их подбирают с земли! Ведь недаром изобрели обоймы. Но огонь все-таки действенный. В это время колонны, пулеметы и штабы в лощине пришли в боевой порядок и показались на гребне. Наше дело сделано: мы неприятеля задержали.

Справа от нас незабываемая картина. Выйдя на бугор, наши роты повзводно — все офицеры впереди — бросились в штыки. Командир третьей роты Дуждевич меняет направление бега, наклоняется, делает еще два шага, роняет шашку и падает. Идущие в атаку уже перескакивают через тело своего командира. Правее, на склоне соседнего бугра, несется в атаку поручик Шест со своими банатцами. Он падает как подкошенный. Роты редеют, на земле остаются многие.

Пора в штыки и нам. Прекратили огонь, поднялись и пошли. Не пробежали и двадцати шагов, слышу крики: “Болгары в тылу!”

Оборачиваюсь — и мороз по коже. Батальон таких же солдат, как те, которых мы атакуем, движется нам в тыл. Мы на крайнем левом фланге. Рота дрогнула и увлекает меня за собой. С трудом ее останавливаю. Жутко, в глазах рябит. Россия в виде громадной географической карты поднимается над степью и смотрит на нас. Рота залегла. А может, это русские? Во что бы то ни стало надо выяснить. В отчаянии бегу навстречу движущейся лавине. Русские? Болгары? И зачем Александр Второй выдал им русское обмундирование? Ищу глазами зловещие серые пелерины. Нет их как будто. Меня заметили. Не стреляют. С ближнего ко мне фланга кто-то машет. И тут я на мгновение почувствовал слабость в ногах, по телу разлилось тепло, и во мне зазвенела двадцатидвухлетняя жизнь и радость, что опасность миновала. Слышу голоса: “Сербский офицер!”

Вместе с ними мы ударили во фланг. Болгары дрогнули, их цепи поднялись, бегут назад. Но что это? Все поле усеяно их убитыми и ранеными. Неужели так много? И смотришь, как бы не наступить на прославивших славянское дело в последнюю турецкую войну.

Наши солдаты жадно набрасываются на патроны, а главное, на обоймы, которые подходят к выданным нам в Одессе трофейным австрийским винтовкам. Довооружаемся в бою.

Поле битвы осталось за нами. Однако из 250 человек моей роты в строю осталось 117. Вечером мы спешно отступили: румыны, новоприобретенные союзники, отошли ровно настолько, насколько мы продвинулись вперед. Изморенные после боя, голодные, мучимые жаждой, мы отступали сомкнутым строем всю ночь, почти без отдыха. Параллельно с нами наступали неприятельские части. Под утро русская кавалерия прислала сообщение, что мы вышли из окружения.

Утром прошел сильный дождь. На возвышенности нас встретил командир корпуса генерал Зайончковский. Он снял фуражку и поклонился нам до земли. У бедняги отлегло от сердца, “австрийцы” показали свое лицо. К сожалению, после пятого боя, отступив за Дунай, уже немногие могли его показать: из дивизии в 16 000 штыков в строю осталось 2 000.

Последний для меня бой был у Кокарджи. Среди ночи три полка неприятельской пехоты двинулись на наши окопы. Полевые охранения успели открыть огонь. Винтовочный и пулеметный огонь, сконцентрированный на небольшом пространстве, достиг такой силы, что казалось — вода кипит в котле. Утром неприятель отошел с большими потерями. На их стороне поднялся аэростат с наблюдателем, и вскоре заработали тяжелые германские пушки и мортиры Макензена. Били они систематически, упорно, не жалея снарядов.

На второй день я получил приказ: со своей ротой, в которой к этому времени осталось всего 70 человек, занять промежуток между первой и второй бригадами. По данным штаба, там ожидалась турецкая кавалерия. Мы укрылись в высокой траве. Через два часа вижу двух поспешно отходящих солдат. Посылаю вперед патруль и поднимаюсь сам, чтобы осмотреть поле. Приближается не турецкая кавалерия, а гораздо хуже: цепи неприятельской пехоты. Солдаты хотят отойти. Удерживаю их. Мы должны действовать самостоятельно.

Бегу на возвышенность выбрать место для арьергардной позиции. Нас заметили, и землю начали вскапывать снаряды. Невдалеке от меня поднялся черный столб, второй рядом. Тупая боль, правая нога одеревенела — я упал. Рота отходит в лощинку, и моих криков не слышат. Цепи противника приближаются медленно, но верно, как часовые стрелки. Ну что же! Не быть же повешенным в Любляне или Триесте! Вынимаю наган. Как все естественно и логично: рота отходит, смерть приближается!

На мгновенье грохот взрывов утих, и с последним усилием я позвал на помощь. Услыхали, и один солдат подбежал ко мне. Это был санитар, но не простой, а боснийский. Он всегда находился в цепи, ходил с нами в атаки, уносил раненых, подносил патроны. Он был одним из тех молчаливых героев, которыми сильна наша родина в трудные минуты. Он взвалил меня на спину и понес. Не успел он дойти до лощины, как неприятель послал нам вдогонку шрапнельный дождь. Меня обожгло в двух местах на спине, а мой босниец зашатался: его ранило ниже колена. Но тут подбежало трое наших, положили меня на винтовки и понесли.

Ночь охладила жаркую песчаную Добруджу. Двуколка движется по белой, залитой лунным светом дороге. Тихо в степи. Сколько звезд на небе… Рядом со мной лежит солдат. Он медленно умирает. Тихими стонами уходит жизнь из тела раненого. Снова поеду в Россию. Я, словенец, в сербской форме, на русской двуколке, с тремя ранами, имею на это право.

Постукивает поезд, стоны раненых ему не мешают. Ночь посреди Румынии. Фонарь за фонарем, белый халат врача-румына. Спрашиваю по-французски: “Будет ли перевязка? Повязка на спине съехала и сильные боли”. Но врач-румын занят: он делает противостолбнячную прививку. Только своим, румынам.

Все-таки начинаю дремать. Будят крики в соседних отделениях: “В Россию! В Россию!” Что бы это значило? Открывается дверь, и человек с фонарем спрашивает: “Кто желает остаться в Румынии? Кто хочет ехать дальше, в Россию?” Наше отделение в один голос отвечает: “В Россию!”

Боевое крещение Добровольческая дивизия выдержала блестяще, но с громадными потерями. После такого количества пролитой крови добровольцы были вправе считать себя равноправными с другими союзными армиями. Тем более что вооружение дивизии могло быть намного лучше. Патроны нам выдали без обойм, пулеметы трофейные, частью неисправные. Довооружались в боях за счет отобранного у противника.

Пока дивизия была на фронте, сербское командование в тылу и местные русские военные власти выхлопотали у правительства разрешение на принудительную мобилизацию военнопленных южных славян. Это решение — результат тщеславия и неспособности разобраться в политических вопросах — нанесло принципу добровольности смертельный удар.

Вторая сербская дивизия состояла, за малыми исключениями, из мобилизованных. За несогласие в нее идти многих избивали. Были и убийства. Нам, подлинным добровольцам, с трудом добившимся зачисления в Русскую армию, были хорошо известны настроения в этой насильно мобилизованной дивизии, и мы знали, что на фронте появиться с ней нельзя. Да и не оттого ли мы подняли наше знамя, что нам было отвратительно насилие, применявшееся к славянам в Австро-Венгрии? Добровольцы резко протестовали против “принудительного добровольчества” и других ошибок командования корпуса. Но ошибки эти продолжались, а затем повторились уже в государственном масштабе в Королевстве Югославии, став питательной средой для всех разрушительных сил в этом государстве.

После Февральской революции 1917 года из 40 000 офицеров и солдат в корпусе осталось не более 7 000. Часть из оставшихся в России добровольцев пошла в Белую, часть в Красную армию. Другие разбрелись по России и впоследствии вернулись домой. Славяне-офицеры, боровшиеся в южной Добровольческой армии, почти все пали. Многие отдали свои молодые жизни в армии адмирала Колчака. Да будет им вечная память! Королевская Югославия о них не вспомнила ни разу.

Екатеринослав

Сколько ни есть раненых на свете, все они радовались, попадая из фронтовой обстановки в теплые, уютные лазареты и больницы, вдали от грязи и опасностей. Впрочем, в гражданской войне могли не только ранить в бою, но и добить на больничной койке… В Екатеринославе, в лазарете Красного Креста, созданном немцами-меннонитами (протестантское течение XVI в., проповедующее смирение и непротивление злу насилием), нам было несказанно хорошо3. Я лежал рядом с моим другом, подпоручиком Игнатом Францем, хорватом из Загреба4.

В светлой памяти о русском прошлом навсегда останутся учреждения, созданные для помощи раненым. В России была самая совершенная организация медицины — земская. И в России была русская женщина. Русское искусство, русская литература воздвигли русской женщине величественный памятник — могу ли я что-либо к этому прибавить? Только познакомившись с русской женщиной, я начал проникать в тайники русского бытия, понимать, что отделяет Россию от Запада, почему так поддаются русскому обаянию иностранцы, побывавшие в России. Больше половины моей сознательной жизни я видел благородный облик русской женщины, несущей все тяготы жизни наравне с мужчиной, а иногда и лучше его. Я видел ее на поле, сестрой милосердия в больнице, за книгой, на фабрике, в боевой цепи, в детской, в ссылке, в колхозе, в тюрьме, в восстаниях против осквернителей русской земли.

В осенние дни 1916 года, когда бойцы залечивали раны в теплых палатах, а за окнами шел снег, сестры проходили мимо нас в белых косынках, строгие как монашки, но душевные, преданные своему делу. Сколько их погибло на фронте, в эпидемиях! Вспомнит ли когда-нибудь Россия об их подвигах? С тех пор прошло 18 лет. И вспоминают те светлые дни лежавший в лазарете доброволец и русская женщина, носившая белую сестринскую косынку и шедшая рядом с ним в годы кровавой Гражданской войны, голода и холода, страданий и ужасов, отчаяний и надежд. Их двенадцатилетний сын, рожденный в те страшные годы, слушает их рассказы о России. И мысли их там, в прекрасной стране, где сегодня над землей стоит непрекращающийся стон.

Бывшие военнослужащие австро-венгерской армии, происходившие из сербских земель Габсбургской монархии и оказавшиеся в первые годы Первой мировой войны в России, вместе с представителями других народов делили тяготы жизни в плену. У сербов наиболее тесные отношения сложились с чехами и словаками, что вполне понятно: все эти народы желали освободиться от австро-венгерской власти и образовать собственные национальные государства. С целью подорвать могущество Габсбургов при помощи российских властей были сформированы Сербский добровольческий корпус в Одессе, Чехословацкий корпус и Отделение чехословацкого народного совета для России (ОЧНС).
В первые месяцы 1918 года Германия оккупировала огромные территории бывшей Российской империи (Белоруссию, Украину, Прибалтику) и вынудила сербские и чехословацкие военные части, дипломатов и политиков отправиться в далёкий путь — на Волгу, а потом и в Сибирь. Части Сербского добровольческого корпуса через Архангельск и Мурманск были переправлены на Салоникский фронт. А консул Сербии Йован Миланкович 3 марта 1918 года, в день подписания Брестского мира, прибыл из Одессы в Самару, где открыл консульство. Одновременно в Поволжье перебрались и сербские отряды, сформированные из воинов, отколовшихся от Сербского добровольческого корпуса. Некоторые из этих сербов участвовали в боевых действиях против немцев, а также выступали на стороне большевиков, помогая им устанавливать советскую власть.
Мятеж Чехословацкого корпуса, начавшийся 25 мая 1918 года, более всего отразился на судьбе сербов (югославян) в Самаре — как тех, кто входил в состав самостоятельных военных единиц или красноармейских формирований, так и тех, кто находился в городе в качестве гражданских лиц, перебиваясь чем придётся. Проблема выживания в большей степени, чем идеологические мотивы, определила их отношение к действиям чехов.

Сербы помогли чехам овладеть Самарой. Первым к ним присоединился Жарко Магарашевич вместе со своим отрядом, который был ранее сформирован при помощи большевиков. Согласно донесению Миланковича, в тот момент, когда чехи приближались к Самаре, Магарашевич «выступил против большевиков и весьма поспособствовал освобождению этого города». Югославянский батальон под командованием бывшего сербского полковника Воислава Гойковича находился в Самаре во время вступления чехов в город. Из состава батальона к чехам присоединилась группа офицеров и около ста солдат. Согласно заслуживающему доверия источнику, «во время чехословацкого восстания против большевиков в 1918 году и позднее многие бывшие добровольцы Корпуса сербов, хорватов и словенцев (Сербского добровольческого корпуса) вместе с чехами воевали против большевиков. В боевых действиях участвовали как небольшие сербские отряды, так и отдельные лица, служившие в чешских частях».
Хорват Амброз Премужич и словенец Гаспар Пекле, отколовшиеся от Сербского Добровольческого корпуса, сформировали в Самаре Первый югославянский полк в 800 человек, вошедший в состав Чехословацкого корпуса. Их целью было создание «югославянской революционной армии», независимой от Королевства Сербия. Премужич и Пекле организовали в Екатеринбурге Югославянскую комиссию при ОЧНС, которая по их замыслу должна была стать «верховным органом сербско-хорватско-словенской организации в России». Создание комиссии было частью плана чехов из ОЧНС путём мобилизации югославян создать революционную армию «для разрушения Австро-Венгрии».
Югославянская комиссия, пользуясь материальной и политической поддержкой ОЧНС и французской миссии в Сибири, развила бурную деятельность. Культурно-агитационный отдел комиссии издавал газету «Югословен» («Югослав»), выступал в роли организационного и политического центра. Территория Поволжья и Сибири была поделена на пять частей, получивших название «Югославянские сборные пункты» (Самарский, Екатеринбургский, Тюменский, Омский, Томский). В каждый из них была направлена группа эмиссаров. В «Инструкции эмиссарам, направленным на сборные пункты», говорилось, что на события в России следует смотреть в том ключе, что Германия с помощью наёмных агентов поселила смуту в эту огромную страну с целью ее порабощения. Смысл собственных действий авторы инструкции видели так: «Мы не должны дело нашего освобождения уступать другим. Иначе нашу судьбу будут решать, не спрашивая нас… Мы хотим не «Великую Сербию», а свободную Югославию, в которой серб, хорват и словенец будут иметь одинаковые права и обязанности, в которой не будет ни религиозных, ни политических, ни национальных отличий».
Во второй половине 1918 года Югославянской комиссии при ОЧНС удалось собрать в Томске значительное число югославян, бывших военнопленных. Часть их вступила в организованный комиссией 1-й югославянский полк «Матия Губец». В полку было 1700 человек, по большей части хорватов и словенцев (сербов было 300 человек).

Сербская пехота в униформе 1912-1915 гг.
Параллельно с Югославянской комиссией в духе официальной сербской политики действовал консул Миланкович, в конце июня переехавший в Омск. Миланкович контролировал три военных отряда. Первый из них — батальон майора Матии Благотича, который в начале августа вместе с чехами участвовал в борьбе за Казань. В ходе боевых действий майор Благотич был убит. Обезглавленный батальон в начале сентября в Самару привёл поручик Чедомир Протич. Здесь находился сформированный капитаном Иваном Божичем и самим Миланковичем второй отряд, слившийся с бойцами Благотича. Третий отряд под руководством подпоручика Янко Ковачевича появился в Челябинске в конце июня 1918 года. Эти части стали ядром более многочисленного и лучше вооружённого формирования, верного сербским добровольческим идеалам и военным традициям.
Миланкович и его доверенные лица с 8 по 12 сентября 1918 года провели в Челябинске «Скупщину югославянских групп и организаций». Скупщина приняла резолюцию, которая хорошо проясняет цель её созыва: «…Сейчас, когда Россия стала подниматься на ноги, все сербы, хорваты и словенцы, разбросанные по всей России, должны объединиться и помочь братьям чехословакам и союзникам возродить Россию. Ибо только с помощью свободной России мы сможем вернуться в наше общее освобождённое отечество…» Ставились вполне конкретные задачи: «1. Считая сербов, хорватов и словенцев представителями одного народа, который стремится к культурному, национальному и политическому единству, скупщина приходит к выводу, что и здесь, в России, а также в других частях света имеет право существовать только одна организация, только один политический и военный курс, который следует проводить в тесном контакте с нашим естественным и главнейшим представителем Королевством Сербия. Никакие другие обособленные действия не допустимы, так как они были бы на руку Австрии, создавшей, для того чтобы помешать естественному решению югославянского вопроса, своё «югославянское» движение — так называемый триализм. 2. Для консолидации организационной, агитационной, политической и военной деятельности необходимо избрать один верховный орган всех югославян в России. 3. Созывается Временный югославянский народный комитет в России (ВЮНК), который будет действовать до тех пор, пока все югославянские военные и политические организации в России, стоящие на позиции полного освобождения и объединения всех сербов, хорватов и словенцев, не изберут вышеуказанный верховный орган. 4. ВЮНК руководствуется совместным курсом и предписаниями Королевского сербского правительства и Югославянского комитета в Лондоне». Было принято решение о том, что политическим рупором ВЮНК станет газета «Уединенье» («Объединение»).

С. Станкович. Сербские солдаты в окопах 1917г.
Работа скупщины и ВЮНК до февраля 1919 года финансировалась из казны батальона в Челябинске (65 тысяч рублей) и батальона майора Благотича (70 тысяч). В феврале 1919 года правительство Колчака открыло ВЮНК кредит в 25 тысяч рублей под гарантии юго-славянского государства. 25 сентября 1918 года на заседании ВЮНК было принято решение объединить батальон в Челябинске, батальон майора Благотича и пять отрядов из Самары в новое формирование под названием Добровольческий полк сербов, хорватов и словенцев имени майора Благотича. Командиром нового соединения был назначен капитан Маринкович. С 15 октября 1918 года полк вошёл в состав колчаковского Уральского корпуса.
Регистрация всех югославян в Сибири и установление связей со всеми югославянскими отрядами оказались для ВЮНК непосильной задачей. Примечательно донесение санитарного капитана первого класса Драгутина Костича от 29 января 1919 года, который два раза «проехал по маршруту Иркутск —- Челябинск и один раз по маршруту Челябинск — Владивосток».
К первой группе («наши официальные части») Костич относил:
«1. Полк «майора Благотича» в Челябинске в составе 5000 (человек),
2. Сербский отряд во Владивостоке числом 200 человек.
Полком командует артиллерийский капитан первого класса М. Маринкович, отрядом — резервный пехотный подпоручик Риста Ристич, бывший в мирное время инженером общины города Белграда.
Ко второй группе относятся следующие части:
1. Сербский отряд по охране города Тюмени. 270 человек. Командует прапорщик Перко, бывший унтер-офицер Сербского добровольческого корпуса.
2. Сербско-чешский эскадрон в Бугульме. 200 человек. Командует также наш бывший унтер-офицер Магарашевич.
3. Сербский отряд гарнизонной службы в Омске. 260 человек. Отрядом командует бывший денщик подпоручика Урбанчича, теперь русский капитан первого класса Богдан Джурджилов.
4. Сербский отряд по охране железной дороги Троицк — Оренбург. 100 человек под командованием прапорщика Мандича, бывшего унтер-офицера Сербского добровольческого корпуса.
5. В Омске на службе в полиции 100 бывших наших солдат под русским командованием.
6. В отряде казачьего атамана Анненкова сербский эскадрон из 150 солдат под командованием нашего рядового, теперь русского поручика Душана Милошевича.
7. В отряде атамана Семёнова сербский кавалерийский дивизион силой в 250 человек под командованием бывшего нашего офицера, сейчас русского подполковника черногорца Драговича и бывшего нашего офицера хорвата Пишкулича, свидетеля со стороны венгерского правительства на Загребском процессе по делу о государственной измене сербов.
8. Сербский отряд по охране Маньчжурской железной дороги… 300 человек под русским командованием.
9. Сербский батальон по охране города Саратова на Волге. 700 человек под командованием бывшего унтер-офицера Радаковича. Этот батальон находится в районе, контролируемом большевиками, но занимает нейтральную позицию.
10. 50 солдат под русским командованием в отряде Калмыкова в Хабаровске на Амуре.
11. В полиции Владивостока 75 наших бывших солдат.
Всего 7655».
В третью группу Костич записал «наших бывших военнослужащих, которые находятся на свободе, занимаются торговлей, ремеслом, а по большей части спекуляцией».
В четвёртую группу входили пленные. Костич пишет, что с мая 1918 года чехи охраняют все лагеря в Сибири и что, по их сведениям, хорватов, словенцев и боснийцев-мусульман в плену находится около семи тысяч. Дальше пишет, что объехал все лагеря для военнопленных от Челябинска до Иркутска и не нашёл в них ни одного серба. «А хорваты, словенцы и боснийцы-мусульмане всегда от меня скрывались, боясь, как бы я их не забрал в армию. Поэтому количества их я не знаю». Примечательно, что капитан Костич не упомянул томский 1-й югославянский полк «Матия Губец» численностью в 1700 человек.
По состоянию морального духа Костич на первое место поставил челябинский полк и отряд во Владивостоке. Весьма интересны его наблюдения о мотивах участия сербов в борьбе с большевиками: «Каждый наш солдат охотно дрался с большевиками, так как в большевистской армии было 70 процентов венгров, 20 процентов немцев и 10 процентов русских. Борьбу с большевиками наши рассматривали как войну против Австрии… Немцев и венгров убивали, а русских жалели, прятали…»
Костич остановился и на деятельности Югославянской комиссии при ОЧНС. Пишет, что она пользуется исключительным вниманием чехов, которые её, несмотря «на протесты наши и французской военной миссии, во всем поддерживают и финансируют». Поскольку капитан Костич это донесение адресовал военному министру в Белграде, то в конце он его просит, «чтобы наше правительство сразу приняло необходимые меры в отношении союзников, особенно чехов, с целью скорейшего аннулирования Юго-славянской комиссии в Сибири».
Вышеуказанная просьба отражала главную политическую задачу консула Миланковича, ВЮНК и их преданных сторонников. События на родине были им на руку. 1 декабря 1918 года было провозглашено создание Королевства сербов, хорватов и словенцев (СХС), послужившее решающим толчком для объединения всех югославян, в том числе и в Сибири. Королевское правительство в Белграде интересовалось судьбой соотечественников, находившихся в тот момент в Сибири, и согласилось с тем, чтобы все сербские и югославянские военные формирования перешли под командование французского генерала Жанена, командующего союзническими войсками в Сибири. Об этом 21 января 1919 года военная миссия Франции из Владивостока проинформировала консула Миланковича.
После многомесячных переговоров 11-12 марта 1919 года наконец-то был согласован устав единой югославянской политической организации в Сибири, названной Югославянское национальное вече. Миланкович подписал этот устав 22 марта в Омске. Такое развитие событий означало полную политическую капитуляцию Югославянской комиссии при ОЧНС. 23 марта комиссия известила Миланковича, что 1 марта 1-й югославянский полк «Матия Губец» вышел из состава чехословацких войск в России и перешёл под командование генерала Жанена, а 24 марта будет ликвидирован.
Югославянская комиссия при ОЧНС, которая просила «дипломатического представителя взять в свои руки все политико-гражданские функции нашей бывшей организации».
25 марта был упразднён и ВЮНК.
Югославянское национальное вече было учреждено 4 апреля. Королевскому правительству в Белграде сообщили его состав: «Председатель — инженер Божидар Еремич, серб из Срема, первый заместитель председателя — инженер Илия Чавлииа, хорват из Далмации, второй заместитель председателя — банковский служащий Франо Шуштершич, словенец (из Триеста), третий заместитель председателя — инженер Константин Перич, серб из Баната, секретарь — Пайо (Павле) Грегорич, хорват из Загорья (Хорватия), кассир — Анте Добровольни, хорват из Хорватии, редактор «Югословенског уединеньа» («Югославянского объединения») — профессор Мирко Йованович, серб из Боснии».
Создание Югославянского национального вече не особенно способствовало развитию политической жизни сербов и югославян. Препятствием для более успешной деятельности были объективные условия, в которых они находились. В Сибири власти Колчака не удалось стабилизировать положение, организовать достаточно большую и сильную армию и оказать эффективное сопротивление Красной армии.
Наступление Красной армии на Урал и прорыв в Западную Сибирь нарушили планы югославянских политических и военных организаций. Перспективы желанного возвращения домой становились всё более туманными. Единственным вопросом было, каким путём добираться домой? Через Дальний Восток, Тихий и Индийский океаны к Суэцкому каналу, или по суше через европейскую часть России?
В Москве в исполкоме III Интернационала и в Югославянской группе при РКП(б) знали, что в Сибири находится около 10 тысяч югославян, что существуют два полка в Челябинске и Томске, есть маленькие отряды, при этом все югославяне «очень хотят как-нибудь вернуться домой. Колчак использует это, говоря им: путь в Сербию лежит через Россию — проложите его с оружием в руках». Большевики стремились путём подпольной политической деятельности в тылу у Колчака ослабить его власть и армию, подготовить почву для установления советской власти.
Миланковичу было ясно, какую позицию следует занять в Гражданской войне в России. В письме командиру полка в Челябинске от 31 марта 3919 года он указывал: «Наша политическая позиция должна быть следующей: главнокомандующий — генерал Жанен. Он будет нашей моральной опорой и нашей вывеской. Но мы никогда не должны забывать, что мы автономная самостоятельная единица, представляющая свободное независимое государство. (Мы не должны координировать свои действия с румынскими, карпаторусскими и польскими силами.) Будем поддерживать русских (подчёркнуто в оригинале) всегда и в любом случае, насколько нам позволяют наши скромные силы. Это наша святая обязанность. Поэтому я никогда не принимал чешского покровительства. Постараюсь, чтобы и наш полк в Томске перешёл с французского на русское кредитование». На вопрос командира 1-го югосла-вянского полка «Матия Губец». как себя вести, Миланкович ответил: «Политическое положение в Сибири для нас таково, что мы обязаны поддерживать правительство адмирала Колчака, признанное нашим королевством».
Участие сербских, югославянских частей в военных операциях против Красной армии летом 1919 года свелось лишь к акциям полка имени майора Благотича, находившегося в Челябинске, Уфе и Златоусте на линии удара большевиков. Остальные формирования находились в глубине Сибири, и их возвращение на фронт было рискованным. Когда Челябинску стала угрожать опасность, командир полка имени майора Благотича капитан Владимир Павкович попросил генерала Жанена выделить вагоны для эвакуации. Жанен ответил, что полк находится на службе у «русских, которые распоряжаются им по своему усмотрению», что это дело русского командующего Западным фронтом. Командующий генерал Сахаров пригласил Павковича и сказал ему: «Я рассчитываю на то, что в данный момент сербы участвуют в борьбе, так как сейчас, очевидно, наступает перелом и делу большевиков приходит конец». Сербский командир не мог проигнорировать этот призыв, тем более что с родины поступило указание властей, чтобы полк дрался, как на своих границах, ибо этого «требуют жизненные интересы нашего Отечества».
Павкович повиновался, но на фронт послал не весь полк, а только три отряда по сто штыков, взвод пулемётчиков с двумя пулемётами системы «максим», взвод с двумя пулемётами системы «льюис» и эскадрон в 60 сабель. Командиром соединения был назначен капитан второго класса Шимунич. 23 июля 1919 году под Челябинском соединение, как утверждал источник, вступило в бой с 12 тысячами большевиков. Сербы сражались храбро, но имели мало патронов, а их пехота была атакована более многочисленной красной конницей, принудившей противника отступить. В том бою погибли Шимунич и несколько офицеров, а 150 солдат были убиты или пропали без вести.
Павкович 2 августа послал адмиралу Колчаку донесение, в котором просил сосредоточить полк в Красноярске; адмирал не возражал. Когда колчаковская армия стремительно отступала на восток, за ней следовали консул Миланкович с окружением и войсками. 14 ноября Красная армия вошла в Омск, а Миланкович и его люди уже были в Иркутске, где стали свидетелями развала армии и властных структур Колчака. Б. Еремич, бывший председатель Югославянского национального вече (к тому времени упразднённого), 10 декабря писал Миланковичу, добравшемуся до Харбина: «Нам нужно как можно быстрее выбираться из этой каши. Хватит с нас Одиссеи от Одессы до Красноярска». Миланкович так отвечал: «Я только беспокоюсь о наших войсках, которые находятся как раз посреди этой русской «каши». На счастье, у нашего полка в Красноярске есть на станции свои эшелоны, приспособленные к зимнему путешествию. В Нижне-Удинске Югославянский полк («Матия Губец»), охраняя пути, тоже живёт в вагонах. В случае необходимости у него будет возможность прорваться на Восток».
Но судьба распорядилась иначе. В январе-феврале 1920 года Красная армия взяла в плен около 2 тысяч военнослужащих полка имени майора Благотича, которых советская власть зачислила затем в 1-ю енисейскую военно-инженернук рабочую бригаду в Красноярске. Сдались около 700 солдат и офицеров полка «Матия Губец», которых определили Е 3-й батальон железнодорожной охраны в Ачинске. В составе этих частей югославяне оставались до 1921 года, вплоть до возвращения домой. Бывших колчаковцев регулярно посещали агитаторы -члены Югославянской группы при РКП(б) (позднее — Центрального юго-славянского бюро агитации и пропаганды при ЦК РКП(б).
Пребывание других организованных групп сербов и югославян в Сибири продолжалось до августа 1920 г. Их эвакуация была связана с прибытием Военной миссии Королевства СХС и нового поверенного в делах Божидара Пурича. Перс-дача полномочий Миланковичем произошла 13 февраля 1920 года.
Шеф военной миссии подполковник Жарко Мичич 15 августа 1920 года докладывал Военному министерству в Белграде: «3 августа отправил отсюда (из Владивостока) наших подданных на пароходе «Гималая». Отправлено 648 офицеров и солдат и 393 наших подданных. (…) Миссия в основном закончила свою работу. Приступили к ликвидации». Пурич рапортовал: «Эвакуация завершена. Миссия ликвидирована. 12 августа отправляюсь в Америку»…

Перевод Александра Силкина.

Приступая к обсуждению относительно терминологического определения понятия четник, и прослеживая его историю, мы вернулись к его подлинному значению. Мы попытались разъяснить отдельные неясности, привнесшие в данное понятие идеологический балласт послевоенной пропаганды в попытке полной дискредитации одной из противоборствующих сторон во время войны.

В нашем обиходе, пропагандой коммунистов и ее историографией, стало общепринятым термин “четник, четники, четницкий” применять к бойцам Югославской армии в отечестве (ЮВуО) генерала Михаиловича. При этом не делалось различие среди многочисленных группировок, существовавших во время войны (четники Косты Печанаца, легализованные четницкие отряды (отряд по-сербски: чета) при правительстве Милана Недича, а также многочисленные дикие группы, воевавшие сами за себя), отождествляя всех одним и тем же термином. Во всех архивах Сербии, в том числе и в г. Чачаке, документыо движении Дражи Михаиловича числится как Четницкое движение ДМ. Таким образом многочисленные преступления остальных группировок приписывались к движению Дражи Михаиловича. Самым трагичным является то, что движение Дражи Михаиловича в течение многих лет уравнивалось даже с усташеским движением, хотя и неспециалистам было ясно, что между ними нет никакого равенства. Коммунистическая историография только этим не ограничивалась. Преследуя идеи братства-единства и национального примирения, искусственных равновесий и симметрий, забвения преступлений и предания забвению усташеского геноцида сербского народа, не удивляет то, что четники, не только во Второй мировой войне, но вообще и все четницкое движение в целом, а тем самым и сербское национальное движение в 19 и начале 20 вв. очернены на основании стереотипа о великосербском гегемонизме, главными представителями которого являлись четники. Истина о четниках нарушала бы национальный мир. Таким образом, термин четник из положительного и патриотического чувства, шумной пропагандой коммунистов превратился в отрицательный, уничижительный, и крайне ненавистный образ. Это проводилось путем особенного отбора фотографий, мифотворчества, создания фильмов, книг и школьных учебников. Создание черно-белого образа четника не позволяло обыкновенному человеку реально рассмотреть роль четников во Второй мировой войне, в предыдущей истории сербского народа вообще.
Что мы на деле знаем о четниках, что же они представляют в истории сербского народа?

Сербские четники во всех войнах, которые сербский народ вел, всегда постоянно преследовали идею: свободная родная земля и сербское государство. Отечество – вот это должно быть судьбой сербских четников. Четницкая деятельность возникла как национальное движение на стадии национально-освободительной борьбы сербского народа. В 19 веке четование (партизанская война) для сербского народа являлось особым видом сопротивления чужеземному владычеству. Тогда четование стало синонимом национального сопротивления, а четники – самыми доблестными и мужественными сербскими сыновьями. Свою силу четники черпали из народа, и своей постоянной борьбой поддерживали дух сопротивления сербского народа. Под конец 19 и в начале 20 вв. четники или комиты (комита = боец иррегулярных войск; повстанец в Македонии в начале ХХ века) становятся носителями борьбы за освобождение порабощенных сербских братьев вне сербского государства, и борьбы за объединение сербского народа, т.е. национально-освободительного движения сербского народа в Старой Сербии (ныне Рашкая область (т.наз. Санджак), Косово и Метохия) и сербской Македонии.
Четование или четницкое ведение боевых действий, откуда выводится название четник, – особенный вид ведения боевых действий, возникло в особых условиях жизни балканских народов, в особенности сербского народа. Данную форму ведения боевых действий трудно отличить от гайдукования (гайдуцкой борьбы против турецкого гнета), и данные два понятия почти тождественны. Оба указанных понятия означают форму сопротивления сербского населения, организованного в небольшие вооруженные группы – отряды, против многовекового турецкого владычества.
Четницкое ведение боевых действий возникло в условиях долговечной и упорной борьбы порабощенного сербского народа против оккупантов. Поэтому четование является составной частью боевой традиции сербского народа в борьбе за национальное освобождение. Опыт и практика четницкого ведения боевых действий передавались в народной традиции, посредством народных песен, из поколения в поколение. Первые письменные правила четницкого ведения боевых действий перевел с польского языка Матия Бан и опубликовал в Белграде в 1848 году под заглавием “Правила четницкой войны”. Данными правилами определены основные характеристики четницкого ведения боевых действий, способ организации четницких отрядов, правила четницкой формы, вооружения, дисциплины, тактики действий отрядов, и отдельные общие правила четницкого ведения боевых действий. Член четницкого подразделения должен быть ” рассудительным, расторопным и отважным”, быть “хорошим ходоком и стрелком”, “уметь ездить верхом и быть выносливым”. Четницкой формой являлся национальный костюм, на ногах опанки (простая крестьянская кожаная обувь без подметок), на голове меховая шапка с кокардой. Четник вооружен одним большим ружьем, двумя маленькими, ножом и саблей. Правила предписывают строжайшую дисциплину, а если кто-либо нарушит их, а тем более в случае насилия над населением, карается смертью. Действиям четников будет непременно сопутствовать успех, если нападение совершить внезапно, и если замести следы.
Проблема четования или четницкого ведения боевых действий трактуется в особом труде для нужд Военного министерства Княжества Сербии. По особой рекомендации военного министра, Любомир Иванович, Генерального штаба капитан в Белграде, в государственной печатнице (типографии) в 1868 году опубликовал Четование или четницкое ведение боевых действий.
Восстановление сербского государства не разрешило всех проблем сербского народа. Значительная часть сербского народа все еще оставалась под чужеземным игом. Для проведения национальной политики и освобождения остальных братьев в Белграде в 1902 году был создан Главный комитет четницкой организации (называемый также Сербским комитетом). В заявлении на прием в четницкую организацию указывалось: «Я подписавшийся нижайше прошу комитет принять меня в четники и бойцы за освобождение порабощенных братьев, ибо как настоящий серб страстно желаю помочь нашим братьям под турецким игом, и даже жизнь свою за них отдать. Обязуюсь соблюдать все положения, действующие для четников”.

В Белграде 29 мая 1903 года был создан Сербский комитет, руководящий созданием четницких, или комитских отрядов, как их часто называли. В состав комитета входили три секции – революционная, пропагандистская и финансовая. В одной из этих комиссий состоял и житель нашего Чачака Яша Проданович. И наша известная художница, жительница Чачака, Надежда Петрович, являлась выдающимся национальным деятелем. Наряду с участием в создании Коло (общество) сербских сестер, она поддерживала постоянный контакт со всеми видными представителями сербского национального движения, выполняя их ответственные секретные поручения. Комитет действовал полуподпольно, во избежание международных осложнений, и имел собственный устав, предусматривающий военную, пропагандистскую и финансовую секции. Его задачей была заброска на неосвобожденную сербскую территорию вооруженных отрядов для проведения акций, направленных против турецких властей. Четницкая организация была централизованной, и ее члены обязаны были соблюдать строгие правила поведения. Отряды были небольшими, не более тридцати бойцов, весьма подвижными, вооруженными ружьями, бомбами и ножами. Большинство командиров отрядов имело звание воевод. В начале двадцатого века отряды преимущественно действовали в сербской Македонии. Четницким акциям обильно помогало и правительство Королевства Сербии.
В ожидании окончательного освобождения сербского народа от турецкого ига, армия Королевства Сербии тоже серьезно рассчитывала на четников. Накануне Первой балканской войны в 1912 году, Верховное командование армии Королевства Сербии из активных четников и добровольцев создало четыре четницких отряда общей численностью в 520 человек, которые своей отвагой и неожиданными действиями внесли значительный вклад в победу сербской армии в этой войне. Отряды по окончании балканской войны были расформированы, а большинство четников и их командиров за заслуги в сербских освободительных войнах распределены на видные военные и гражданские должности.
Когда грянула Вторая балканская война в 1913 году, четницкие отряды создаются снова. В данной войне они приобрели значительную репутацию своей отвагой, так что после этой войны четники возглавляют армию при возвращении и торжественной встрече в Белграде, и король Петр I Карагеоргиевич выражает им признательность за их вклад в победу. После этого сербским правительством созданы т.н. летучие четницкие отряды для наведения порядка в областях, освобожденных от турецкой власти.
Накануне Первой мировой войны в 1914 году Верховное командование армии Королевства Сербии снова образует четницкие отряды (Ядарский, Рудникский, Златиборский, Ужицкий и Горнякский), в которых находились и бойцы из чачакской области. Так как они имели богатый военный опыт, их задачей было проникновение во вражеский тыл и нападение на его штабы и тыловые базы, разрушение коммуникаций, разрушение телефонных и телеграфных линий. В случае отступления, их задачей была защита флангов сербской армии. Вместе с сербской армией на Корфу в 1915 году отступило около 500 четников, а после присоединения к ним добровольцев, их численность достигла 2000. В следующем году они отличились на Салоникском фронте, где четницкий Добровольческий отряд под командованием воеводы Войина Поповича Вука (Волка) проявил большую храбрость.

Во время Первой мировой войны чачакская область оказалась в австро-венгерской оккупационной зоне. Режим оккупации изобиловал репрессиями, происходили грабежи, насилия, убийства. Народ не смирился, а сопротивлялся. Люди бежали в леса и создавали самостоятельные четницкие подразделения (комитские). Убийства и повешения не смогли подавить желание свободы. Уже весной 1916 года упоминаются комиты на горах Йелица, Вуйно, Овчар и Каблар. Но об этих борцах за свободу молчали, а тем более о них не писали послевоенные историки. Комитские дружины зимой затаивались, возобновляя акции весной. Весной 1917 года Австро-венгерские оккупационные власти в Белграде получали сообщения о нападениях на жандармов под Горни-Милановацем, и что под Чачаком расположен как минимум “отряд в двадцать человек”. Вспыхнувшее в 1917 году Топлицкое восстание имело отклик и в чачакской области. Тогда в чачакской области появляется нарастающее число комитов “мстителей”. Чачакские комиты после крушения Топлицкого восстания приютили группы разбитых повстанцев, в особенности тех из подразделений Косты Войиновича, которые доходили даже до горы Йелица, стремясь нейтрализовать представителей оккупационной власти. Комитское или четницкое сопротивление в особенности проявилось в 1918 году. Центром комитских подразделений стало Овчарско-кабларское ущелье, в котором один поезд оккупантов был сброшен в реку Западная Морава. В этой акции особую роль сыграли братья Чаркичи из Рожацев. Оккупационные власти в мае 1918 года были обеспокоены “отрядами от десяти до двадцати человек”, действующих в чачакской областью. Четники в сентябре и октябре 1918 года непрерывно нападают на оккупационные силы, о чем нам говорят и многочисленные памятники во всей чачакской области, а также списки умерших: “Погиб в борьбе с австрийцами как комита”. Камнерезы на могилах высекали “…Юноша, гордость для своих близких, из любви к своему отечеству в возрасте 19 лет, участвовавший в восстании в составе отважной Овчарско-кабларской комитской дружины, на этом пути и жизнь свою положил на алтарь отечества…”
После сообщения о прорыве Салоникского фронта, комитские акции участились по всей Сербии, в том числе и в чачакской области. Отходя перед наступающими сербскими мстителями, оккупант разрушил два моста на Мораве. На холме Любич, в том же месте где Милош Обренович во Втором восстании бомбил Чачак и разбил Чая-пашу, потерпевший поражение оккупант установил два орудия, чтобы запугать жителей Чачака. Чачакские комиты нападают на них с правого и левого флангов. Нападение на левый фланг возглавил четник Караклаич с Овчар-горы. В данном нападении при штурме комиты понесли определенные потери, но враг за это дорого заплатил. Правый фланг врага произвел налет на близлежащие села, совершая грабежи. Крестьяне этих сел самоорганизовались. В селе Мрчайевцы, в ночи с 23 на 24 октября 1918 года, унтер-офицер Радойица Леваяц собрал десяток пожилых людей, и окружил траншеи, где находились австрийские солдаты. Думая, что их окружило крупное подразделение сербской армии, они сдались.
После освобождения и создания нового государства, четницкие ветераны в 1921 году учредили “Объединение четников за свободу и честь Отечества”, с основной целью культивирования четницких боевых традиций, развития патриотизма, заботы об инвалидах и семьях погибших ветеранов. Объединение имело филиалы, которые среди прочего готовили бойцов, чтобы в случае новой войны и оккупации организовать четницкую борьбу. В этом объединении в 1924 году произошел раскол, и были созданы две новые организации: “Объединение сербских четников Петр Мрконич” (Петар Мрконич – псевдоним будущего короля Петра, во время его участия в восстании в Боснии в 1875 году) и “Объединение сербских четников за короля и Отечество”. В объединениях собирались старые четники и воины, добровольцы из прошедших войн. Существовало несколько видов членства: регулярное (ветераны), учредители, содействующие и почетные. Члены объединения разделялись на сторонников черной и белой руки. Для того, чтобы предотвратить столкновения, оба объединения в 1925 году воссоединились. После введения диктатуры в 1929 году общество было распущено, а потом восстановлено как “Объединение четников за свободу и Отечество”. С 1929 по 1932 гг. данное объединение возглавлял Илия Трифунович Бирчанин, а с 1932 – Коста Печанац. Основным предназначением четницкой организации являлась защита сербского народа от иностранных и внутренних врагов. Объединение имело подкомитеты во всей стране. В чачанской области также действовал филиал данного объединения.
С приближением войны, Армия Королевства Югославии серьезно рассчитывала на четников и партизанскую войну. В рамках военных планов Армии Югославии, разработанных с 1938 по 1941 гг. велась организационная подготовка к ведению партизанской войны в тылу врага. Для этих целей в апреле 1940 года создано Четницкое командование, а также шесть четницких (штурмовых) батальонов для содействия армии во время войны. Батальоны были причислены к каждой из существующих армий. Все это было выполнено на основании директив и замыслов “Инструкции по четницкому ведению боевых действий” из 1929 года. Ведение партизанской войны в тылу врага было глубоко укоренено в боевых традициях сербского народа, начиная с “четования” в Старой Сербии и Македонии с 1904 по 1912 гг., через Топлицкое восстание в 1917 году. Поэтому интересно выяснить насколько военное руководство учитывало важность партизанской войны, и набирали ли личный состав в существующих объединениях или новых спецподразделениях. Военное министерство в 1928 году выпустило секретную “Инструкцию по четницкому ведению боевых действий”, в которой подробно рассматривались организация и проведение четницких боевых действий. Данная форма войны определена как деятельность небольших подразделений, избегающих фронтальной борьбы, и стремящихся причинить, возможно, больший ущерб противнику. Тут различались партизанская война и четование. Первая определена как вид боевых действий на оккупированной вражеской армией территории, в то время как четование подразумевало акции небольших подразделений по бокам и флангам оперативных групп или в тылу противника. От четников требовались безупречное отношение к населению, поддерживание порядка и справедливые поступки. Командир должен представлять “источник и хранилище жизни, славы и чести отряда”. Ими преимущественно становились молодые офицеры, младшие командиры, исключительно добровольно выдвигаемые на эту должность. Принцип добровольности распространялся и на комплектование четнических подразделений из числа солдат, членов Сокола или иных подобных патриотических организаций. Боец четницкого подразделения должен был окончить особый курс партизанской войны, и быть готовым к акциям еще в мирное время. Их на специальных курсах обучали стрельбе, метанию гранат, диверсиям, знакомили со структурой и организацией армий сопредельных стран, привычкам, ментальности и языку жителей этих стран. Основным подразделением являлась рота, разбиваемая в зависимости от вида задач в тройки, двойки и одиночки. Оснащение состояло из легкого вооружения (винтовки лучшей системы, револьвер, кинжал и несколько гранат). Личное снаряжение, вследствие условий и способа ведения боевых действий, сводилось к минимуму. В ходе обучения большое значение придавалось систематическому развитию и привитию национальных чувств на лучших примерах национальной истории, народной литературы и традиции. Для приема в ряды четников необходимо было выполнить определенные условия – принцип добровольности, определенные физические данные (высота от 160 до 190 см, правильно развитые и полностью психически и физически здоровые люди), а также отсутствие судимости за “грязные и извращенные дела”. Бойцы данного подразделения должны были проходить дополнительное обучение для выполнения особых задач, таких как: защита штабов армий от членов пятой колонны, проникновение в тыл врага в целях захвата штабов, проведение диверсий на временно оккупированной территории (разрушение железных дорог, мостов, туннелей и т.д.). Поэтому они должны были окончить курсы прыжков с парашюта и хождению на лыжах. Из-за специфики предстоящих задач, их оснащение было иным. Основным вооружением являлось специальная винтовка со штыком, зажигательная граната и кастет. Солдаты были одеты в штаны и гимнастерки, специальные накидки и горные ботинки. Солдаты, применяющие подобный способ ведения боевых действий, в современной военной терминологии несомненно получили бы название спецназа. В начале апреля 1941 года Штаб четницкого командования располагался в селе Самаила под Кралево. Сохранилось очень мало данных о действиях четницких подразделений во время апрельской войны. Четницкий батальон Первой армии отличился в обороне аэропорта в Бьелине от немецкого десанта. Почти весь батальон храбро погиб. Командиром данного батальона был майор Палошевич, впоследствии один из видных дражиных офицеров и организаторов в таковском и качерском уездах. Четницкие батальоны не сыграли заметную роль в апрельской войне, а – так как состояли в составе оперативных групп – разделили их судьбу и с остальными подразделениями капитулировали. Исполняя решение Верховного командования о капитуляции, четницкий штаб сдался немцам в Сараево 18 апреля 1941 года. Отсутствие сопротивления удивило и немцев, ожидавших организованную партизанскую войну. Но, вся эта система распалась, и план партизанской войны так и не был осуществлен.
Четницкие подразделения не выполнили свою основную задачу.
Четничество как символ сопротивления в устной традиции сербского народа, после оккупации страны становится единственной надеждой освобождения сербского народа от ненавистного и векового врага. Поэтому многие члены Крестьянской, Демократической, Радикальной партий, а также многочисленных сербских патриотических объединений, наподобие СКК (Сербского культурного клуба), Народной обороны, Сокола, нашли свое место в движении Дражи Михаиловича. Четницкое знамя с лозунгами “Свобода или смерть”, “За крест честной и свободу золотую – С верой в Бога, за Короля и Отечество” стало символом сплочения всех сербских патриотических сил. Четницкие символы, эмблемы, одежда, вооружения, длинные бороды и волосы, старые четницкие титулы и все другие узнаваемые знаки старого четницкого движения тогда снова были востребованы. В народе чачанской области в первые дни оккупации проходили многочисленные слухи о появлении комитов в окрестностях, от которых ожидали защиту и освобождение от немецкого рабства.

Идея партизанской войны, боевых действий глубоко укорененных в военных традициях сербского народа, возродилась в полковнике Михаиловиче. Сам Михаилович не опирался непосредственно на предыдущие четницкие организации, считая себя все еще составной частью Армии Королевства Югославии. Но, народ их прозвал четниками, а первые названия штабов и подразделений полковника Михаиловича в чачанской области, содержали четницкое имя. (Штаб четницких отрядов югославской армии по Чачаку и окрестностям, Йелицкий четницкий отряд, Мрчаевацкий четницкий отряд, Таковский четницкий отряд и т.д.). Последние результаты нашей историографии говорят о том, что подлинным термином для созданной Дражей Михаиловичем организации, а также результатом тогдашней исторической обстановки, было Равногорское движение и Югославская армия в Отечестве. Это было и служебным названием Движения – группы интеллектуалов и политиков, сплотившейся вокруг генерала Михаиловича. И сами члены Движения настаивали на таком определении, также обозначавшем и точно определившим национальную программу, с четкими идеологическими характеристиками. Движение имело свой центральный политический орган – Центральный национальный комитет – и более узкое руководство – Исполнительный комитет. На территории Сербии, под контролем ЮВуО, существовали Народные равногорские комитеты как гражданские органы власти, и секции по разным вопросам (молодежи, женщинам, пропаганде, внешней политике, национальной программе, реформе общества и государственного устройства). Что касается термина или понятия ЮВуО, то недоумения относительно употребления данного понятия безосновательны. Устройство военной организации соответствовало принципам Армии Королевства Югославии. В служебном пользовании применялся исключительно термин ЮВуО. Все документы военного происхождения, заголовки, фирменные бланки и печати имеют подпись ЮВуО. Все символы, эмблемы, обозначения, надписи и прочие военные элементы были отмечены югославским трехцветным знаменем и югославским гербом. Подтверждалась югославская преемственность и в военном и в политическом смыслах. Об этом и сам Михаилович однажды сказал: “Югославская армия в Отечестве продолжила свои действия в апреле 1941 года под этим названием. Югославская армия в Отечестве не носила и не носит название как четницких, так и милицейских команд. Название четник пришло из самого народа, никоим образом от меня. Я в начале имел четницкие отряды в Югославской армии. Это соответствует правилам нашей военной службы, так как войско, оставшись без фронта, образует четницкие отряды”. Название четник/четницкий использовалось в служебной переписке до 15 ноября 1941 года, когда проведена реорганизация, после того как эмигрантское правительство назначило Дражу Михаиловича командующим “всех патриотических сил в Югославии”. Дража Михаилович тогда свои силы переименовал в Югославскую армию в отечестве (ЮВуО), и это останется служебным именем до конца войны. С тех пор из служебного употребления преимущественно исчезнет термин четники (в смысле солдаты) и четницкий (в смысле движения), а будет использоваться только понятие четницкого ведения войны. Но, все-таки, вплоть до конца войны в народе останется в употреблении название четники (четники ДМ), а также и у определенной части офицеров, в основном запаса.
Термин четник/четницкий после поражения восстания в ноябре 1941 года, и вплоть до конца оккупации будет применяться преимущественно для организации Косты Печанаца, откровенно вставшего на службу оккупантам уже в августе 1941 года. Наряду с его организацией, термин будет применяться и на легализованные отряды в рамках военной структуры правительства Милана Недича с декабря 1941 года. Таким образом данный термин скомпрометировал себя в глазах сторонников равногорского движения.

После 1878 г. сербские интересы в Старой Сербии и Македонии практически не были защищены. Нарушение в 1885 Болгарией условий Берлинского мирного договора и захват ею части территории Турции убедили Сербию серьезнее заняться поддержанием своих национальных интересов в Македонии и Старой Сербии. Этой цели способствовало созданное в августе 1886 года “Общество Св.Саввы”. В 1887 году в Министерстве просвещения проводится реструктуризация и выделение отдельного Политико-просветительского отдела МИД. В соответствии с “Планом М.Гарашанина по укреплению сербского влияния в Македонии и Старой Сербии” от 1885 года большую роль в защите сербских интересов в Македонии и Старой Сербии стали играть сербские консульства, открытые в 1880-х – нач. 1890-х годов.

В 1897 году Сербия и Болгария подписали соглашение о том, что “вопросы, затрагивающие интересы сербского и болгарского народов в Османской империи, будут подлежать совместному обсуждению обоих правительств, ни Белград, ни София не будут предпринимать в одностороннем порядке каких-либо действий, которые могли бы привести к нарушению status quo; обе стороны обязываются не препятствовать друг другу в национальных, церковных, школьных вопросах до тех пор, пока не будут утверждены на основе взаимного согласия сферы интересов в европейских землях Османской империи” . Тем не менее болгарские агенты в Македонии и Старой Сербии оказывали серьезное давление на сербских учителей и священников, вплоть до убийства .
Уже на заседании Сената Королевства Сербии, проведенном 10 ноября 1901 года, представители всех политических партий выразили обеспокоенность положением в Старой Сербии. Сербская элита вспоминала об опыте засылке четнических отрядов в Старую Сербию и Македонию в 1878-1881 гг.
Появление новой волны сербских чет связано с доктором Милорадом Годжевцом, выпускником медицинского факультета в Вене. По окончанию факультета работал сначала в г. Княжевац, а потом в Белграде. Медицинская практика давала ему чрезвычайно широкий круг общения, в который входили и многочисленные выходцы из Старой Сербии. Вокруг Годжевца сформировался определенный круг друзей и единомышленников, озабоченных бедственным положением сербов в Старой Сербии и Македонии, находившихся под двойным натиском албанских башибузуков и болгарских террористов .
Для людей из круга Годжевца стало ясно, что мирными средствами сербские национальные интересы защитить было невозможно, требовалась жесткая, революционная деятельность. Беженцы и просто приезжие из Старой Сербии сообщали об активности болгарских организаций и мусульманских башибузуков. Ряд встреч, состоявшихся в ноябре 1902 года между вышеперечисленными людьми, привел к общему выводу – медлить больше нельзя. То, что Майский переворот практически не сказался на деятельности организаторов Сербской Революционной Организации(СРО), даёт нам возможность предположить, что королем и официальными властями они не инспирировались. Роль катализатора в организации СРО сыграли события в Македонии и Старой Сербии, произошедшие весной – летом 1903 года.
На этом собрании было решено существовавший доселе инициативный комитет впредь называть Главным, а в помощь ему создать более широкий – Центральный Революционный Тайный Комитет в Белграде – ЦРТК(Б).В ЦРТК(Б) были выделены три секции – революционная, финансовая и пропаганды. На том же собрании приняли Статут организации, а секции пропаганды было поручено написать “мягкое” обращение, чтобы оповестить сербскую общественность о создании “комитета по помощи угнетенным братьям в неосвобожденных краях”.
Паралельно с событиями в Белграде во Вранье вокруг Живоина Рафаиловича, офицера сербской армии, собрался другой круг людей, озабоченных положением сербского народа в Македонии и Старой Сербии. На первых собраниях, проведенных в августе 1903 года, было решено организовать комитет, который получил официальное название – Исполнительный комитет центральной революционной организации во Вранье( или же Исполнительный четнический комитет Вранье), а разговорное название было Исполнительный комитет Вранье – ИК(В). В Лесковце и Нише также были образованы ИК. Рафаилович отбыл в Белград, где вступил в контакт с М.Годжевцем и ЦРТК(Б). Центральный Комитет принял на себя функции стратегической координации, представительства, вербовки добровольцев и логистической базы, а Исполнительные комитеты (особо активно действовал Вранянский комитет) – тактическое управление на турецкой территории, боевую подготовку и непосредственную заброску чет.
Первая чета был послана из Белграда через несколько дней после того как деятельность ЦРТК(Б) и ИК(В) была координирована в результате встречи М.Годжевца и Ж.Рафаиловича в 1904 г . С тех пор до 1908 г. продолжалась активная деятельность сербских чет в Старой Сербии и Македонии при прямой поддержке из Королевства Сербии .

В самой Старой Сербии логистическая опора еще не была достаточно разветвленной и надежной, и, в основном, размещалась лишь в Прешевской казе: в Буяновце учитель Лаза Божович, в монастыре Св.Прохора Пчиньского отец-эконом Неделько.
Перспектива сотрудничества с болгарскими четами (или, по крайней мере, мирного сосуществования) привлекала СРО. С другой стороны, болгарские комитеты после поражения, понесенного в результате Ильинденского восстания, могли быть заинтересованы в добрососедских отношениях с сербами. Однако ни руководству четнических организаций, ни четникам в самой Турции, ни активистам движения среди молодежных организаций не удалось достич взаимопонимания между сербами и болгарами, которые оставались самыми заклятыми врагами до конца первого этапа деятельности чет в Македонии и Старой Сербии в 1912 г.
Непосредственная система местных опорных баз была во многом заимствована у болгарских четников. Сначала в селе находили несколько сочувствующих, а после их круг постепенно расширялся. На общем собрании всех взрослых жителей села объяснялись священные обязанности каждого настоящего “патриота” (срб.”родољуб”). Общими обязанностями становились взаимное согласие (чтобы не ссориться и не доносить властям в личных целях), умеренность в потреблении алкоголя (чтобы не проговориться), не обращение к турецким судам, наблюдение за движением войск и полиции, строгое и своевременное подчинение приказаниям четников. После этого присутствующие приносили массовую присягу на кресте из револьвера и кинжала, лежащем на Евангелии.
После присяги выбирался местный комитет, состоявший из председателя, местного воеводы, казначея, курьеров и местных четников, которые сразу же получали оружие и боеприпасы. Местные четы должны были выставлять ночную стражу вокруг села, отражать возможные нападения враждебных чет или случайных разбойников и, в случае необходимости, поддерживать постоянные четы, вступившие в боевые действия на их территориях. Отдельные срезы и области должны были иметь свои постоянные четы, которые регулярно курсировали от места до места. В холодное время четы переходили границу и зимовали в Сербии. Во время нахождения в Турции их действия координировал Горский штаб, возглавляемый наиболее авторитетным воеводой одного из чет. Так складывалась организация СРО, которая помогла сербским четникам за 5 лет изменить баланс сил в Македонии и Старой Сербии .
Основной целью сербских чет была борьба с теми турками, албанцами и болгарами, которые проявляли враждебность к сербам в Старой Сербии и Македонии. Активизация четнической борьбы привела к тому, что Турция должна была направить на прочесывание местности в Косовском и прилегающих вилайетах специальные истребительные батальоны. Болгарские комитеты доносили албанцам и туркам о передвижении сербских чет. Активизация чет вызвала негативную дипломатическую реакцию Турции, Порта потребовала от сербского правительства сделать все возможное, чтобы помешать СРО забрасывать свои отряды в Турцию.
Положение особенно осложнилось в северо-западной части Старой Сербии, в Рашке. В этой области сербский народ находился под двойным давлением, с одной стороны – турки и потурченцы, как и во всех остальных частях Старой Сербии, с другой стороны – австрийцы, пытавшиеся склонить сербское население Рашки на свою сторону. Они пытались использовать условия Мюрцштегского договора между Россией и Австро-Венгрией, по которому последняя имела право военной интервенции в северо-западной части Косовского вилайета в случае возникновения беспорядков. Если бы Австро-Венгии удалось оккупировать Рашку под предлогом “умиротворения”, вероятно, ее бы ждала такая же судьба в 1908 г., как всю Боснию и Герцеговину. Поэтому тайные агенты Австро-Венгрии, также как и ее военнослужащие и чиновники, активно подталкивали сербское население края к мятежу. Австро-Венгрия посылала своих агентов, соривших золотом и выдававших себя за представителей Сербии, которой якобы “было нужно сербское восстание в Санджаке”. Хорошим предлогом для восстания могло быть повышение налогов, которое предприняла Турция к негодованию сербских жителей Рашки. К обязательной султанской десятине было добавлено 1,5-2% налога на поддержку национальных школ и 6% повышения общего налога.
Австрийский консул хорват граф Драшкович под предлогом охоты посещал сербские села и советовал крестьянам “не платить никаких новых налогов, обещая им свою помощь и угощая их в кабачках”. Аналогичные разговоры проводили и несколько офицеров австро-венгерской армии, ходившие по селам и занимавшиеся пропагандой в том же направлении .

Взбудораженный народ не могли успокоить ни турецкие власти, ни даже агенты сербского МИД, напрямую получавшие инструкции от министра иностранных дел Сербии. Народ считал, что: “пусть их оккупирует, кто захочет, но платить ничего нельзя” .
Горячие головы в комитете в Сербии были склонны использовать ситуацию для начала восстания. Представители комитета давали обещания поддержки сербам из Рашки, приезжавшим в Сербию. Более того, в Рашку прибыли тайком два представителя комитета.
Правительство Сербии было вынуждено принять меры. В сентябре 1905 г. Йован Жуйович, министр иностранных дел Сербии, написал Мирославу Спалайковичу, консулу Сербии в Приштине подробное письмо с инструкциями. Министр предположил, что положение сербского населения может и ухудшиться из-за усиления мусульманского раздражения. Поэтому консулу было предложено оказать все усилия к приостановлению раздачи оружия. В результате интервенции русского консула г.Орлова восстание в Плевле было прекращено, но против четниической организации сербским правительством были предприняты силовые акции.
Несмотря на обостренность ситуации в северо-западной части Старой Сербии, МИД Сербии поддерживал четников в центральной и юго-восточной части Косовского вилайета оружием, не просто одобряя, но и помогая в его передаче, судя по донесению, предоставленному сербскому консулу в Приштине дипкурьером .
Боевые операции сербских чет продолжались с особой активностью и в 1906-1908 году против турецких солдат, болгарских отрядов и албанских башибузуков. Албанские бандиты и болгарские националисты развязали к тому времени в Македонии и в Южной части Старой Сербии неслыханный террор. Они убивали сербских учителей, священников и просто авторитетных людей, нагнетая атмосферу страха. В селах действия болгарских четников отличались примитивной жестокостью, в городах же убийцы из болгарских комитетов работали по отработаному плану. Жертву выслеживало несколько человек: стрелок и прикрытие. После выстрела стрелок медленным шагом удалялся с места покушения, а прикрытие разбегалось во все стороны, призывая на помощь и истошно крича, чем создавалась спасительная для террористов паника, в которой убийца скрывался в доме одного из сочувствующих движению горожан. В случае невозможности прямого убийства болгарские агенты шли на хитрость. Например, управляющего сербских школ Д.Димитриевич, которого было трудно убить, просто скомпрометировали в глазах турок. Ему подбросили в прихожую сверток с динамитом и письмом, содержащим призывы убить районного начальника и взорвать мечеть. Вместе с Д.Димитриевичем были арестованы поп Зачир и еще несколько сербских активистов .
Активная и результативная деятелность сербских чет в Старой Сербии вызвала давление на Сербию со стороны России, Австрии, Англии и Франции. Давление продолжалось в течение всего 1907 года и выражалось в форме устных и писменных нот и в личных беседах дипломатов великих держав с представителями правительства Сербии и с королем Петром. Официально Сербия заявляла о своей непричастности к четнической акции, т.к. правительству претило “насилие, несовместимое с идеей славянской культурности.” Однако русскому послу в Сербии удалось узнать из достоверных источников, что в то же время было ” предписано Сербским консулам в Турции способствовать организации чет из местных жителей в Македонии и (Старой А.Т.)Сербии и снабжать их денежными средствами и оружием.”
В 1908 году после аннексионного кризиса большое значение получила организация Народная оборона, в состав которой вошли многие деятели СРО и среди них: М.Годжевац, В.Йованович, Й.Атанацкович, Ж.Рафаилович, Л.Челович, Л.Йованович, В.Карич и В.Маринкович. Народная оборона стала новой формой организации четнических отрядов, в которой правительственные и военные элементы стали играть бульшую роль, а партийное соперничество – меньшую. С тех пор все функции ЦРТК(Б) перешли к Народной обороне, просуществовавшей до 1941 года.
В самой Турции 8 июля 1908 года произошел государственный переворот, и к власти пришли младотурки. Парламентские реформы, которые они пообещали, делали четнические организации ненужными и даже вредными как для защиты национальных интересов в Турции, так и для поддержания реноме отдельных балканских наций в глазах Запада. Сербские четы было решено легализовать и распустить.
Однако, воспользовавшись правом для некоторых категорий христианского населения носить оружие, болгары и сербы держали постоянные четы наготове, легализовав их под видом сторожей. Сельские четны также не ослабляли свои организации, держа оружие в укромных местах, а организации в сборе. Не помогли младотуркам и их попытки жестокими мерами собрать у населения все оружие.
Уже в августе 1912 года сербские воеводы в Старой Сербии получили задания принять новое оружие и подготовить людей к тому, чтобы стать арьергардом наступающей сербской армии . С тех пор сербские четы, фактически перестали выполнять обычные для них функции локальных защитников православного населения от притеснений болгарских чет и отдельных мусульманских погромщиков.

Естественное стремление молодого Сербского государства к территориальному расширению через присоединение населенных сербами районов Боснии и Герцеговины встретило препятствие в лице Австро-Венгрии. На рубеже 70-х – 80-х гг. XIX в. руководящие круги Княжества занялись поисками возможностей для продвижения на юго-восток. Тем более, что это направление предполагало и выход к морю по долине реки Вардар через порт Салоники.

Уход в отставку в октябре 1880 г. симпатизировавшего России премьера Й.Ристича благоприятствовал развитию сербо-австрийских отношений. В июне 1881 г. Австро-Венгрия и Сербия подписали торговый и секретный политический договоры. Согласно последнему, Княжество получало поддержку своих планов территориального расширения “в направлении долины Вардара” взамен отказа от претензий на Боснию и Герцеговину, а также Ново-Пазарский санджак. В сентябре 1885 г. в Восточной Румелии произошел переворот и болгарский князь Александр Баттенберг провозгласил объединение Болгарского княжества с этой автономной провинцией Османской империи. Пытаясь предотвратить столь опасное для дальнейшей борьбы за Македонию усиление своего соперника, сербский король Милан Обренович напал на Болгарию в предвкушении скорой победы. Но быстротечная война принесла горькое поражение.

Однако двусторонние отношения были нормализованы и уже в 1889 г. во время визита в Болгарию сербский премьер Н.Пашич предлагал своему болгарскому коллеге С.Стамболову идею антитурецкого союза на базе соглашения о разделе Македонии. Предложение было отвергнуто. К этому времени в административных центрах вилайетов охватывавших в той или иной мере территорию Македонии уже существовали сербские консульства. Так, в 1887 г. были открыты консульства в Ускюбе и Салониках, а в 1888 г. в Битоле. После восстановления в 1896 г. болгаро-русских отношений дипломатические контакты между Болгарией и Сербией усилились. Начатые переговоры о болгаро-сербском политическом союзе завершились в 1897 г. подписанием двустороннего договора во время визита короля Александра Обреновича в Софию. Но договор не содержал конкретных обязательств. Было принято аморфное положение “об обоюдной свободе культурной и религиозной пропаганды на всей территории Македонии”. Это говорило о непреодолимых противоречиях существовавших у двух стран в отношении Македонии. Сербия настаивала в ходе переговоров на разделе сфер влияния в Македонии, а Болгария предлагала предоставить ей автономию. Договор носил явно компромиссный характер и состоял из четырех статей, согласно которым государства брали на себя обязательство не предпринимать никаких односторонних действий в ущерб другой стороне в случае осложнений в Европейской Турции; Болгария и Сербия могли самостоятельно действовать в Македонии по защите своих интересов в национальном, церковном и школьном вопросах. Тем самым, как представляется, Болгария впервые на международном уровне признала, что ее соседка имеет в области свои интересы и права. Однако Сербия явно не была удовлетворена соглашением. (О том, как далеко простирались сербские интересы, говорит следующий факт. В декабре 1902 г. генеральный консул Сербии в Салониках Ненадович в частной беседе с русским генеральным консулом А.А.Гирсом признался, что хоть в Салониках и ряде других пунктов Салоникского вилайета открыты сербские гимназии и школы, там “настоящих сербов не имеется”.)

Как бы то ни было, но февральское соглашение 1897 г. так и осталось на бумаге. Попытки согласовать политику Сербии и Болгарии были прекращены после поражения Греции в войне с Турцией весной 1897 г. Оба государства вернулись к осуществлению противоположных по своей сущности внешнеполитических программ. Немало этому поспособствовала Турция, когда в условиях продолжающейся войны с Грецией и давления со стороны России, в апреле 1897 г. согласилась открыть болгарские торговые агентства в главных городах македонских вилайетов, и одновременно разрешила открывать сербские училища по всей Македонии и “изгнала” из Ускюба греческого митрополита Амвросия.

1897 г. ознаменовался в Македонии первыми громкими убийствами просербски настроенных жителей области членами македонских комитетов или подкупленными ими лицами – погибли несколько “сербских агентов”. Убийства продолжились и в последующие годы. Между тем, сербское противостояние болгарам в Македонии (по признанию самих болгарских историков) носило мирный характер до 1902 г., когда в Сербии был создан Главный комитет четнической организации. Но его деятельность проявилась уже после Ильинденского восстания 1903 г.

Активизация болгарской стороны в македонских делах вызвала ответную реакцию Сербии. Наиболее ярким ее проявлением стало и так называемое “дело Фирмилиана”. Сравнительно малоизвестна ежедневная кропотливая деятельность сербских агентов в Македонии. О ней регулярно докладывали русские представители.

Так, в мае 1898 г. русский консул в Битоли А.А.Ростковский доносил послу в Константинополе И.А.Зиновьеву о том, что вернувшийся из Белграда сербский консул Веселинович доверительно сообщил ему о решении сербского правительства “напрячь все свои силы, чтобы перетянуть на свою сторону всех славян Македонии. С этой целью решено отпускать ежегодно в течение десяти лет на училища и пропаганду в Македонии два миллиона франков и содержать в Солунском и Битольском вилайетах по сто училищ, а в Косовском вилайете только 60″… Уже через полгода, в ноябре 1898г., Ростковский докладывал об успехах сербов на данном поприще: “Сербская пропаганда стала заметно усиливаться здесь со времени как в бюджет Королевства внесено 1,5 миллиона франков на поддержание сербских училищ в Турции. Сам консул разъезжает по селам и предлагает селянам даровых учителей, а также субсидии денежные на содержание школ. Конечно местные жители не устояли перед этим соблазном и начали подавать прошения о разрешении открыть у них в селах сербские училища.

Болгары со своей стороны прилагают все старания удержать селян от перехода к сербам и митрополиты болгарские объезжают теперь села, уговаривая народ оставаться верным Экзархии, и обещая в свою очередь тоже денежную помощь.

Единственным осязательным результатом всех этих уговариваний и обещаний является все более усиливающаяся испорченность народа, который начинает открыто торговать своей совестью и продает себя тому, кто больше дает”.

А в донесении от 1 декабря того же (1898) года Ростковский сообщает о тонкостях греко-сербских отношений в Македонии: “Сербские консулы, присланные в конце 80-х гг. в Македонию, уверяли здешних греческих митрополитов, что главная цель сербской пропаганды – помочь Великой Церкви в борьбе с болгарской схизмой. В виду этого они просили Владык оказать содействие сербам в деле учреждения здесь славяно-македонских общин, не желающих больше признавать Экзарха и соглашающихся подчиниться Патриарху при условии, что им будет оставлено церковно-славянское богослужение и училища с преподаванием на славянском языке.

Но греческие митрополиты, находящиеся на жаловании Афинского силлогоса, не осмелились исполнить просьбы сербов, т.к. главная цель греков не сохранение Православия, а эллинизация македонского населения, и потому, как болгарская, так и сербская пропаганда им одинаково враждебны. <…> Разочаровавшись в митрополитах, сербы приложили все старания получить разрешение Порты открывать свои училища в надежде достичь этим путем своей цели сербизировать македонское население. Долго им это не удавалось. Наконец в прошлом году издан был Султанский фирман, предписывающий властям разрешить открытие сербских училищ…

Испугавшись возможности сербской пропаганды среди славян, оставшихся верными Патриархии, митрополиты предпочли войти в соглашение с сербами и направить их деятельность в места, окончательно потерянные для греков, обещая свою помощь против экзархистов под условием не стараться привлекать на свою сторону села, где греки считают себя хозяевами”. (В октябре 1900 г. Ростковский многозначительно напишет: “Если бы греческие митрополиты не задавались бы национальными идеями, а заботились только о поддержании православия и помогли бы сербам в их стараниях вернуть отпавших снова в ведение Патриарха, то можно было бы смело поручиться за то, что большинство македонцев объявило бы себя сербами”.)

Ростковский совершил поездку по Битольскому вилайету и побывал во Флорине (Лерине), Кастории (Костуре), Корче (в Албании), Охриде и Струге “с целью познакомиться с местным населением и проследить за фазисами сербо-болгарской борьбы, которая разгорается… все более и более”. Исполняя инструкцию Российского посольства в Константинополе, консул пытался убедить руководителей противоборствующих пропаганд “быть более умеренными и не прибегать в борьбе к бесчестным средствам”, но безуспешно, ибо, как отмечал Ростковский, “никто из этих господ и слышать не хотел о том, что со временем оба народа могут прийти к полюбовному соглашению и что сербы и болгары одинаково близки македонцам”. “…Ни те, ни другие не допускают возможности своего совместного существования в Македонии”. По наблюдениям Ростковского, “особенной страстностью” отличались болгары, открыто заявляющие, что “сербы – воры, так как берут чужую собственность” и потому болгарам “позволительно поступать с противниками как с разбойниками, которых необходимо истребить”. Болгары признавались, что “сербская пропаганда для них очень опасна”. Причем, в самом начале ее болгары “скрывали свои опасения и уверяли, что она им не страшна, т.к. не в состоянии будет обратить здешних болгар в сербов, но, когда наконец турецкое правительство разрешило открытие сербских училищ в разных городах Битольского вилайета, болгары сорвали с себя маску и начали громко выражать свое неудовольствие”, многие из них начали обвинять Россию в переходе на сторону сербов и во враждебном отношении к болгарскому народу. Успехи сербской пропаганды болгары объясняли подкупом переходящих на ее сторону селян.

Задумываясь над сложившейся в Македонии ситуацией, Ростковский размышлял следующим образом: “представители ультраболгаризма”, “сознавая полную невозможность определить этнографическую границу между сербами и болгарами, т.к. вся северная Македония составляет переход от народности болгарской к сербской, старались во что бы то ни стало, возжечь дух нетерпимости и недоверия к сербам, обвиняя их в небывалых тогда замыслах сербизировать болгар. Быть может тогдашние руководители движения сами того не замечая вызвали сербов этим на контрпропаганду, которая в настоящее время приняла столь грозные для болгар размеры”. С точки зрения консула, пока турки относились с недоверием к сербам и не позволяли им открывать училища, “болгары делали кое-какие успехи, но действовали вяло, желая сберечь свои силы против надвигающейся опасности со стороны сербской пропаганды. Но едва только местные власти получили категорический приказ Порты не мешать открытию сербских училищ, как болгары оставили в покое греков и приложили все свои старания, чтобы уничтожить новых соперников. Для этой цели им все средства казались хороши. Начались убийства руководителей, поджоги сербских училищ и тому подобные преступления, совершаемые болгарскими учителями и чиновниками болгарских торговых агентств”. Ростковский предсказывал: “В настоящее время сербы еще слишком слабы в Македонии, чтобы отплачивать той же монетой, но, по всей вероятности, усилившись, и они не останутся в долгу”. И далее о сербской пропаганде: “Благодаря… неуверенности турок в благонадежности сербов, им навряд ли удалось бы когда-либо добиться разрешения открывать училища, если бы не случилась греко-турецкая война. Опасаясь возможных усложнений, султан дал категорическое приказание властям не препятствовать открытию сербских училищ в Македонии. <…> В настоящее время сербы повели деятельно свою пропаганду и уже несколько болгарских сел перешло на их сторону. <…> Тут невольно является вопрос, отчего так поздно спохватились сербы и дали возможность болгарам укрепиться в Македонии, тогда как они могли бы начать свою деятельность здесь лет сорок тому назад и беспрепятственно привлечь на свою сторону все славянское население. Сами сербы объясняют, что ранее они все свое внимание обращали на Боснию и Герцеговину, и только, потеряв всякую надежду получить их когда-либо, принуждены были обратить свои взоры на Македонию и искать здесь выхода к морю, без коего Королевство существовать не может, т.к. находится теперь в полном экономическом порабощении Австрии, а такое положение дел грозит разорением страны”.

Ростковский сравнивал поведение сербов и болгар в сложившейся обстановке: “В противоположность болгарам, указывающим на необходимость принять как можно скорее радикальные меры для введения порядка в Македонии, сербы наоборот стараются доказать, что в стране все обстоит благополучно и население не нуждается ни в каких реформах. Это поведение сербов объясняется тем, что в настоящее время их последователи еще так малочисленны в Битольском вилайете, что в случае введения автономии, их народность не будет принята во внимание, и потому они желают оттянуть время разрешения вопроса на 10-15 лет в надежде, что к тому времени их пропаганда, если и не вытеснит вполне болгарскую, то, во всяком случае настолько будет сильна, что они в состоянии будут претендовать на господство здесь”.

Не менее интересны наблюдения за сербско-болгарским соперничеством консула в Ускюбе В.Ф.Машкова. В частности, они позволяют поставить под сомнение утверждение, господствующие в болгарской историографии, о том, что сербская пропаганда в Македонии представляла собой хорошо организованный, централизованный и единый процесс. Так, 20 июля 1899 г. Машков отмечал в донесении: “В моем секретном письме от 3 августа прошлого 1898 г. я, между прочим, имел честь говорить о положении здесь сербской пропаганды. Я тогда же констатировал, что, в полную противоположность болгарам, сербы не имеют преданных своему делу людей, что сербские здесь деятели – это ожидающие 1-го числа [т.е. зарплаты - М.Я.] чиновники и что и тот незначительный запас энергии, какой они имеют, тратится не на развитие пропаганды, а на партийные интриги, которые для них заслоняют самые жизненные национальные интересы. С тех пор положение в общем не изменилось. За все это время усилия здешней сербской, так называемой, интеллигенции направляются исключительно на сокрушение администратора Ускюбской Митрополии архимандрита Фирмилиана и бывшего здесь до последнего времени сербским Генеральным консулом г. Куртовича”. В таком положении вещей Машков обвинял местных приверженцев Радикальной партии, “которые нисколько не думают, что культивируемая ими разрозненность местных сербов, их интриги, доносы печально отражаются на общем ходе сербской пропаганды (в сущности стоящей на весьма благоприятной почве)”… “Здешние радикалы… усердно работали и, наконец, успели свалить Куртовича”. До Машкова дошла информация о том, что в Нише состоялся “съезд” сербских консулов в Македонии. По предложению Денича, нового ускюбского консула (по словам Машкова, “дворцового либерала” и “проводника дворцовых взглядов”), “было решено перейти из пассивной обороны, которой до сих пор держались против болгар, в наступление… Денич, согласно указаниям из Белграда, стремится стать между народом и нашим консульством, рассчитывая утилизировать наше влияние таким манером, чтобы народ не знал о нашем в его защиту участии, и, таким образом, мало-помалу искоренить в массе чувство преданности к России”. (Завершая свое донесение, Виктор Федорович особо подчеркнул, что он, “не обращая внимания на удовольствие или неудовольствие гг. сербских политиканов, без замедления” исполняет свой долг “по покровительству христиан без различия национальностей”.)

20 апреля 1900 г. Машков писал в посольство: “Мне неоднократно приходилось говорить в предшествующих секретных донесениях о неудовлетворительной с точки зрения сербских интересов постановке сербской здесь пропаганды. Разбившись на мелкие партии, преследующие чисто эгоистические задачи, сербские деятели преисполнены глубокой ненавистью к членам других партий, и, забыв о прямой цели своего пребывания в Македонии, всецело погрязли в партийных интригах, заслоняющих для них интересы государственные. Понятно, что при таких условиях, несмотря на крайне благодарную почву, сербское дело в Македонии начинает идти назад. Так, например, не говоря о многочисленных отдельных отпадениях, за последнее время они не мало потеряли сел и деревень в Велесской казе, а также и в окрестностях Ускюба. Некоторую роль в этом ретроградном движении сербского дела, кроме вышеизложенных причин, сыграла и постоянная безнаказанность болгарских террористов-убийц… <…> Но еще большее значение, мне кажется, имеет тот необъяснимый разлад, который существует между сербскими консулами и белградским МИД. В Белграде как бы поставили себе задачей вести систематическую войну против своих консулов, ни одно представление которых и не удостаивается одобрения. <…> …Перемена четырех консулов в течение двух лет до крайности, конечно, вредит сербским интересам”. То же отмечал и военный журналист П.А.Риттих, посетивший Македонию летом 1901 г.: “К сожалению, сербы, хоть искренно и желают добра своему отечеству, но у большинства не хватает сил и энергии довести дело до конца. Такие же работники, как Куртович подвергаются партийным интригам в Сербии и весьма редко бывают поддержаны в полной мере в своих начинаниях”.

Подводя итог, стоит упомянуть о примечательном инциденте, произошедшем в российском представительстве в Ускюбе в 1901 г. во время отъезда болгарского торгового агента Д.Ризова. Его замещал секретарь агентства Наумов. В день тезоименитства Николая II он был на официальном обеде в русском консульстве. Когда ушли турецкие чиновники и европейские консулы, между Наумовым и сербским консулом Куртовичем состоялась интересная беседа, содержание которой передавал Машков. Куртович доказывал, что македонцы не болгары, “а просто-напросто македонцы, гораздо более близкие к сербам, – а часто и прямо-таки сербы, – чем к болгарам и, шутя, стыдил г. Наумова, что он сам серб по крови, стал называть себя болгарином, переделав имя отца – Наума – в болгарскую фамилию Наумов”. На это Наумов, смеясь, отвечал: “А зачем же Вы, господа сербы, спали тридцать с лишком лет? Болгары все это время неустанно работали и, вполне естественно, что теперь интеллигенция, вся молодежь оказывается на нашей стороне. Начав Вашу пропаганду всего лишь в 1889 г., Вы, конечно, не имеете ни такого, как болгары положения, ни таких как они на Македонию прав. Да и к чему права? продолжал он, воодушевляясь, – мы, болгары, хотим Македонию, все равно есть или нет там болгар и раньше или позже мы ее и возьмем, возьмем, если понадобится – так!” Машков отмечал: “И г. Наумов, с присущей ему выразительностью приплюнув себе в кулак, с свирепым видом делает энергический жест, как бы выбивая невидимому противнику зубы…” “А если нам это теперь сделать не позволят, – продолжал Наумов, – мы скорее призовем австрийцев, чем станем делить Македонию с вами (сербами). Пусть Македония переходит в австрийские руки, лишь бы она оставалась целокупной!..” Правда, потом Наумов оправдывался, что это не его мнение, но “так думают поступить лишь некоторые болгарские деятели… в крайнем случае, если Россия не пожелает поддержать их законные в Македонии интересы”.

Как бы то ни было, Болгария, отказавшись от дележа Македонии, предприняла авантюру 1913 года и в итоге потеряла ее навсегда. Впрочем, и в составе Сербии, а затем Югославии, Македония не пробыла слишком долго…

Двести лет сербской государственности. (изд. “Алетейя. Историческая книга”, 2005). С.214-222.

Проблему Косова невозможно понять без знания истории Старой Сербии – именно такое название носит Косово с древнейших времен.
Сербы начали заселять Балканский полуостров, входивший тогда в состав Византийской империи, вначале VII века. По свидетельству византийского императора Константина VII Багрянородного, первое массовое крещение сербов состоялось при византийском императоре Ираклии (610-641). Дальнейшее обращение сербов, живших на территории современного Косова со столицей в городе Рашка, произошло во время правления византийского императора Василия I (867-886). Окончательному утверждению христианства во многом способствовала деятельность святых Кирилла и Мефодия, благодаря которым многие творения святых отцов Восточной Церкви были переведены на славянский язык.
В период заселения Балканского полуострова жизнь сербского народа характеризовалась отсутствием сильной княжеской власти и междоусобной враждой. Только в IX-XI веках начинают образовываться небольшие княжества, возглавляемые полунезависимыми правителями. В XII веке на исторической арене появляется великий жупан Рашки – Стефан Неманя, основатель династии Неманичей. Он объединяет под своей властью большинство сербских земель и в 1190 году добивается от Византии признания независимости Сербии. Именно в это время земли Косова и Метохми, частично отвоеванные <от греческих земель>, входят в состав самостоятельного Сербского государства и занимают в нем лидирующее положение.
Великий жупан, являясь справедливым и мудрым правителем, всеми силами старался утвердить православную веру в своем Отечестве. Его жена Анна также была ревностной христианкой. Царственные супруги воспитали в православной вере троих своих сыновей, младший из которых, Растко, отличался особыми дарованиями. Именно младшего сына готовил Стефан Неманя для управления Сербским государством, не подозревая о том, что юный князь изберет совсем другое поприще. В возрасте 17 лет Растко бежит на Афон, где в русском Пантелеимоновом монастыре приносит иноческие обеты. Безутешным родителям отправленные за беглецом послы привозят лишь остриженные волосы и мирскую одежду любимого сына.
Неисповедимы пути Божий, и архиепископ Савва (бывший Растко) стал не только основателем Сербской Церкви и ее первым предстоятелем, но и великим святым всего христианского мира, В 1219 году святитель Савва отправляется в Никею к греческому императору и Константинопольскому Патриарху и испрашивает автокефалию для Сербской Церкви, до этого находившейся под юрисдикцией Византии. Через три года архиепископ Савва венчает своего брата Стефана (Первовенчанного) королевским венцом и Сербия провозглашается королевством.
Косово и Метохия (таково официальное название края) к середине XIII века становится государственным и церковным центром Сербского государства. Плодородные земли, удобное географическое расположение и высокая плотность населения способствуют тому, что из области Раса сюда перемещаются королевские резиденции. В 1253 году в Печ переносится центр Сербской Церкви, которая к 1346 году становится Патриархией. Вместе с христианством сербы унаследовали от Византии и благочестивую традицию
задужбинарства – строительства храмов и монастырей <за душу>. В Косове и Метохии, на территории протяженностью в сотню километров, появилось около 1300 задужбин, построенных православными ктиторами (<строителями>, <основателями> – греч.). Среди обителей до сего дня сохранились такие непревзойденные памятники искусства, как Печ-ская Патриархия (1253), Високи Дечани (1335), Грачаяиш (1310), Богородица Левишка (1307), Баньска (1316). Боголюбивые правители щедро одаривали СБОИ задужбины: многие земли и села в Метохии и в большей части Косова были преподнесены королями в дар монастырям (само слово <метох> – греческое и переводится как <церковная земля>).
С конца XIII века, при короле Стефане Милушне (1282-1321), начинается подъем Сербского государства, достигшего наибольшего расцвета в период правления Стефана Душана (1331-1355). Душан Сильный вдвое увеличил сербские владения, в которые вошла практически вся Албания (именно с этого времени начинается постепенный приток албанцев в Косово). Могущественное Сербское королевство диктовало свою волю всему Балканскому полуострову, с ним считались и в Европе.
В последние годы перед турецкой оккупацией на Балканах росло осознание всепра-вославного единства народов: сербы, болгары и греки ощущали себя братьями по вере. Но этому осознанию общности не суждено было перерасти в политический союз. В 1389 году турки нанесли удар в самое сердце Сербии: на Косовом поле состоялась знаменитая Косовская битва, ставшая решающей для судьбы не только сербов, но и других христианских народов. Поражение в ней стало одновременно и великой духовной победой. Войско во главе с князем Лазарем предпочло умереть, отстаивая свою Родину, Свободу и Веру. Сербия попала под власть Турции, а в 1459 году перестала существовать как государство, войдя в состав Османской империи.
С этого момента начинаются черные страницы сербской истории. Коренное население завоеванного государства турки обратили в бесправную райю (<стадо> – араб. – подданные немусульмане). Беззаконие и насилие наполнили сербскую землю, при этом Церковь продолжала оставаться объединяющим началом порабощенного народа. Именно Печские патриархи обращались в это время к христианским правителям Европы с призывом поднять оружие на завоевателей.
Характерно, что вплоть до XVII века у сербов не существовало никаких разногласий с ближайшими соседями – албанцами. Да и какие споры могли быть между двумя христианскими народами, объединенными православным единством, сотрудничеством и даже родственными связями? В Иллирике (древнее название Албании) христианские общины стали складываться вскоре после начала апостольской проповеди. В 55-57 годах апостол Павел писал римлянам: <Благовествование Христово распространено… до Иллирика> (Рим.15:19). Самые серьезные испытания для Церкви Албании наступили в период османского владычества, когда произошел массовый переход православных албанцев в ислам. С этого момента сербское население Косова и Метохии начинает испытывать двойной гнет – от произвола турок и насилия со стороны арнаутов (албанцев). При этом национальный состав населения значительно не изменился: сербы, как и прежде, продолжали оставаться этническим большинством.
Решающая демографическая перемена произошла в 1690 году, когда бесчинства, творимые албанцами и татарами, достигли своего предела. Это вынудило 37 тысяч сербских семей (около 185-200 тысяч человек) во главе с Патриархом Арсением Переселиться в Австрию. <Года 1690 была война великая и грабеж по всей сербской земле. Лютый страх и несчастье тогда были: матерей разлучали от детей, и от отца – сына, молодых забирали в рабство, а старых резали и душили. Тогда люди призывали смерть, а не жизнь>, – свидетельствует рукопись Дечанского монастыря (? 97, 16).
В первые десятилетия XVIII века албанцы в массовом порядке начинают спускаться с гор на обработанные земли Косова и Метохии. Они образовывают преступные четы (отряды) или добровольно становятся янычарами, получая от турок особые привилегии.
<Не осталось дома христианского, который не ограблен, нет села, нет города, нет церкви, которые бы не возопили от насилия>, – писал архимандрит Серафим Ристич уже в XIX веке. В 1804 году сербы поднимают первое антитурецкое восстание. В 1878 году, после успешной войны России с Турцией, Сербия становится независимым государством. Но с обретением желанной свободы не закончились страдания сербов в Косове и Метохии – сюда переселяются около 30 тысяч албанцев, высланных или уехавших из освобожденных областей. Известный ученый и исследователь Балканского полуострова Йован Цвийич писал: <Между 1876 и 1912 годами территорию Косова и Метохии покинуло около 150 тысяч сербских беженцев… Это край, где царят наибольшие анархия и насилие не только на Балканском полуострове, но, возможно, и в мире>.
В 1918 году, после Первой мировой войны, произошло образование Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев, с 1929 года переименованного в Королевство Югославия.
В1941 году Сербия была захвачена войсками Германии и ее союзников. В Косове и Метохии албанцы в большинстве своем находились на стороне фашистов: многие сербы были убиты, арестованы, отправлены в концлагеря Албании. В конце войны косовские албанцы поменяли <стратегию>, перекинувшись в лагерь коммунистов, – титовский режим спокойно принял их в свои ряды. Албанцы, переселившиеся за время оккупации в Косово, не были депортированы. Впоследствии им была подарена автономная область, <переросшая> в автономный край, который с 1974 года практически стал республикой. Албанцы обладали всей полнотой власти, в которой косовские сербы почти не участвовали. Понимая, чем это может обернуться в будущем, Православная Церковь вместе с представителями сербского народа начали поднимать голоса протеста и открывать <государственную тайну> об изгнании сербов из Косова и Метохии. В ответ коммунисты стали преследовать тех, кто об этом говорил. Сербскую Церковь при этом обвинили в <непозволительном вмешательстве в политику> и <раздувании национализма>. Подобная ситуация объясняется тем, что Тито хотел создать Балканскую федерацию, в которой одной из республик была бы Албания, а после 1948 года, когда произошел разрыв отношений между Югославией и Албанией, пытался привлечь албанцев, бежавших от режима Э. Ходжи.
В 90-х годах прошлого века столкновение экстремизма косовских албанцев и режима Слободана Милошевича привело к трагическим событиям, завершившимся массированной бомбардировкой Югославии альянсом НАТО.
24 марта 1999 года – в первую неделю Великого поста – на страну полетели бомбы. Антисербская и античсловечная бомбардировка продолжалась 78 дней. После ее окончания Югославская армия была выведена, а международные миротворческие силы НАТО введены в спорный регион.
Здесь уже начинается следующая страница новейшей истории, характеризующаяся, как и многие предыдущие, абсурдом и беспрецедентной жестокостью…

Наталья Батраева
Книга «Косово – Сербская голгофа»

Сабля моя димиския.
Сабля моя крвопия,
Люта гуя, желя моя,
Да идемо усред боя.
Старая сербская солдатская песня.

Из журнала “Кадетская перекличка” № 31, 1982г.
1. ВОЕННАЯ СЛУЖБА

Летит неумолимое время, и чем становишься старше, тем быстрее оно ускоряет свой бег. Тускнеют и отходят на задний план значительные события прошлой жизни. Однако, как писал Куприн, в прошедшем подчас мы живем острее и глубже, чем в настоящем. И действительно некоторые события из моей жизни врезались у меня в память острее других. И одним из таких эпизодов являлась молниеносная война маленького королевства Югославии против гигантов сил оси и их сателитов.
В этой короткой, необыкновенной по своему характеру войне, волей судьбы, мне пришлось принять участие, попав в самую кашу.

Югославянским гражданином стал я в начале тридцатых годов. Мои родители, как и большинство других национально сознательных русских людей из врангелевской эмиграции, сидели долго на чемоданах, надеясь на скорое возвращение на родину, и никак не хотели менять своего русского гражданства.
По правде сказать военная служба в югоармии 1) меня вовсе не прельщала. Сербская военная доктрина и традиции, доминирующие в югоармии во многом отличались от наших русских. Сербы скептически относились к бесшабашной удали традиционной для русских, к атакам неприятельских позиций во весь рост, пренебрегая смертью 2): «Иди мудро — не гини лудо», гласит сербская военная поговорка 3) (Иди мудро не погибай глупо).
Покрыв себя лаврами славы в Первую мировую войну, и считая себя непревзойденными стратегами, сербы довольно пренебрежительно относились к своим русским собратьям по оружию. И эта самоуверенность зиждившаяся на былой славе, убаюкивала югославянское военное руководство находившееся в руках сербского генералитета. Пробуждение из сна былой славы в горькую действительность было трагическим и неотвратимым, в апреле 41 года, ровно 40 лет назад.

Таким образом я решил как можно скорее отбыть свой номер — т. е. отслужить «войску» и после этого, легкомысленно веря в вечный мир, навсегда забыть о военной службе. Но пословица говорит: человек предполагает, а Бог располагает. И результат моего преждевременного отбытия воинской повинности получился совсем иным.

Итак, одним тусклым октябрьским утром, среди сотен других молодых людей я высадился на дебаркадере небольшого вокзала городка Билече. Главная часть Школы резервных пехотных офицеров со своим штабом в 16-ти ротном составе находилась в лагере занимаемом прежде Донским Кадетским Корпусом. Остальные роты Школы были размещены также в бывших помещениях Донского Корпуса в Горажде.

Начальником Школы или Училища был при мне генерал-лейтенант Божидар Тоскич, личность весьма колоритная, и о нем, как о верном друге старой России следует сказать и помянуть добрым словом. Во время войны находился ген. Тоскич в России, и за операцию в Добрудже получил Георгиевский крестик, нося на всех своих кителях георгиевскую ленточку. Страстный поклонник Суворова, атлет и силач, осматривая юнкерские винтовки, поднимал ген. Тоскич их за дуло одной рукой. Каждое утро летом и зимой отправлялся он в сопровождении денщика купаться на Требишницу, известную своей ледяной водой даже летом. Любил ген. Тоскич слушать русские песни, особенно военные, и цитировать о Суворове:
На морозе обливался,
Спал на сене под дождем,
И с артелью заливался
Перелетным соловьем.
Прошло 45 с лишним лет как я покинул Школу Резервных Офицеров, но до сих пор с теплым чувством вспоминаю я этого сурового воина, брата-серба, преданного друга нашей родины.

В командном составе Школы было двое русских: пехотный поручик Сергей Цикаловский (Крымского корп.), взводный как раз у меня и Омич-Интендант Ларин. Из русских юнкеров, кроме меня, было трое: Вася Чепурковский и Владимир Парагис (Донск. Корп. 4) и Борис Месняев, брат гвардейца Месняева ст. Жили мы между собой дружно и иногда все вместе встречались в гостеприимном доме Сережи Цикаловского, женатого на симпатичной сербке.

В те дни дисциплина в Югоармии еще не ослабла, была строгой, жизнь юнкеров суровой, а питание довольно скудным 5). Тем не менее большинство из нас легко вынесло все испытания суровой военной службы и незаметно пронеслись 9 месяцев военной учебы и полевой службы. Все мы русские весьма успешно прошли выпускные экзамены, и в практическом применении военного обучения не отстали от своих собратьев — югославян. На всеобщих состязаниях Офицерской Школы по стрельбе Вася Чепурковский и я получили медали. Это, единственное отличие, полученное мною на военной службе — медаль «Добром стрелцу» храню я бережно до сих пор.

Летом следующего года всех юнкеров закончивших Школу в чине капрала произвели в старшие унтер офицеры и вызвали на двухмесячный лагерный сбор в разные полки страны. На мою долю выпал Дебар, на самой Албанской границе — далекое захолустье, городишко про который сербы говорили:
«Тамо вук пошту носи, а лия подне звони»!!! (Там волк почту разносит, а лисица полдень отзванивает).
И Дебар был действительно гибельным и диким местом, с серными открытыми источниками и малярийными болотами. Под конец моего срока ко мне вернулась в жестокой форме эта страшная болезнь, полученная мною в детстве на Кавказе (Батум).

Кончился лагерный сбор, наступила осень, последовал указ в «Службеним Новинама» о производстве в офицеры запаса, традиционное фотографирование в золотых погонах для железнодорожной «легитимации», и я решил, что покончил с военной службой навсегда. Но судьба решила за меня иначе.

II. ОБЛАКА СГУЩАЮТСЯ.

Под конец тридцатых годов облака на Западе начали сгущаться, а Восток как будто бы замер в ожидании схватки западных гигантов, в надежде добить изнемогшего победителя. Гитлер придвинул вплотную свои границы к северо-западной части Югославии; Мусолини захватил Албанию и начал войну прбтив Греции; Венгрия была готова к реваншу; болгары не могли дождаться возвращения территорий захваченных у них сербами в Балканскую войну. Югославия оказалась окруженной со всех сторон могущественными врагами. А на Востоке, вместо вечной заступницы и защитницы «Майке Русие» (Матери России) зловещими пятиконечными звездами горел Кремль.

Довольно многочисленная югославянская армия мирного времени, из-за недостатка средств, не насчитывала более 60-ти тысяч людей. Наскоро обученные новобранцы отпускались домой на так наз. «неодреджено одсуство», обрабатывать свои поля. Нависшая со всех сторон угроза пробудила от сна юго-славянские военные и гражданские власти, заставив принять какие-то меры по обороне страны. И началось «столпотворение вавилонское».

В первый раз был я вызван на офицерские курсы в Книне при 54-ом пехотном полке, для усовершенствования военного знания. Но, кроме теоретических занятий, мы ничего не видели. За Книном последовали вызовы уже в строевые части, в Биоград на мору, Синь, Эргелу Врана, и, наконец, в поселок Полачу, под самый Задр. Тут мы, пехотинцы, заделались «инженерами» и под руководством гвардейца, капитана инженерных войск Месняева старшего, опоясывали постоянными проволочными заграждениями итальянский Задр. В этом заброшенном местечке задержался я дольше обычного времени. Будучи старшим в роте после командира-поручика 6) и заменяя его недели две, на многое насмотрелся и только мог развести руками.
В конце тридцатых годов дисциплина в югоармии, во всяком случае в «Бановине Хрватской», сильно ослабела. Во время т. наз. «активиранья» запасных частей, 7) главный состав полков комплектовался за счет окрестных жителей. У нас в батальоне были преимущественно далматинцы, владеющие итальянским языком, как и своим родным. Является в ротную канцелярию один из таких вызванных «резервистов», спрашиваешь его данные, профессию… А он в ответ: «Па, шверцер»! (Контрабандист). Оденешь его в военное, выдашь винтовку, примет он как будто солдатский вид… Не пройдет и двух недель как является он снова и просит отпустить его на викенд домой, а на самом деле в Задр за контрабандой. А не отпустишь, так все равно уйдет. А отпустишь добром достанет в Задре чуть ли не птичьего молока 8). Да еще подробно сообщит какой в Задре гарнизон, сколько у итальянцев танков, орудий и тому под.

Положение в армии было сравнимо с легкой формой керенщины: не доставало только ротных солдатских комитетов, нападений на офицеров и подобных «вольностей», дарованных Временным Правительством Русской Армии.
Приезжает как-то раз к нам в роту командир батальона и сообщает, что через несколько дней пожалует сам командир дивизии ген. Кукавичич 9) делать осмотр пограничных войсковых частей. Так вот, чтобы все было в порядке, а про то, что не в порядке все равно говорить: «Све йе у реду, господине генерале»! И это «Све йе у реду» (все в порядке) — было в армии своего рода традицией. А на самом деле было много чего «Не у реду». Таким образом, низшее начальство часто скрывало важные неполадки, от высшего. Впрочем, быть может и в других армиях мира существует такая неписанная традиция?

Вернувшись домой из под Задра я решил всеми силами добиваться перевода в один из полков, расквартированных на территории Сербии, к своим единоверным братьям. У меня был «блат» и это мне удалось. Не пришлось долго ждать извещения из Нового Сада о моем переводе в Химическую Роту Шумадийской Дивизии, которая в мирное время находилась в составе «Барутаиского Батальона» (Пиротехнического батальона) на заводе «За Бойне Отрове» в городе Крушевац, в самом сердце Старой Сербии. На радостях я приобрел себе личную офицерскую форму и заказал тонкой кожи сапоги, которые оказались тесны, за что я чуть не поплатился головой.

III. ВОЙНА.

Были мы с тобой уже у цели,
В сорок первом, раннею весной,
Грянул гром, и в дикой карусели
Стад тот год для многих роковой!
«Песенка о моей жене»
(Пав. Паг.)
Начало 1941 года было для нас удачным во всех отношениях. Моя служебная карьера, несмотря на растущую все более и более неприязнь к русским, обещала быть успешной, благодаря поддержке моего высшего начальника, большого руссофила 10). Несмотря на черные тучи, нависшие над Европой и уже захватившие своим крылом и Югославию, вопреки переворота, который устроил недальновидный генерал Симович («Боле рат — него пакт» — лучше война, чем пакт) мы оставались по прежнему оптимистами и верили, что войны не будет. 31 марта, утром, я получил два вызова: один на старое место в Далмацию, а другой в Крушевац. Мы сразу же поняли, что это не лагерный сбор, какое-нибудь «активи-ранье», а скрытая мобилизация. Так рухнули все наши планы на устройство личной жизни.

Ночью 2 апреля мы с женой выехали на Петровград. С нами ехала В. Алексеева-Тыррас. Ее муж Алеша (Крымского Корп.) остался в Суботице. В Петровграде пришлось расстаться: жена с В. Алексеевой отправились к родителям в Белую Церковь, а я взял поезд на Белград. Белградский вокзал находился уже в военном ознобе. Повсюду сновали офицеры разных рангов, в станционные рупоры все время что-то объявдяли. Ожидая подходящего поезда на Крушевац я услышал голос станционного диспетчера, который сообщал, что подходит Симплон-Ориент экспресс и господа офицеры следующие в свои части по направлению Цариброда и Скопля могут в нем занять себе места. Не раз любовался я этой элегантной «синей птицей», которая громыхая колесами на стыках рельс, проносилась в прорезе железнодорожного полотна в пригороде Земуна. Мне было в общем по пути до Сталача и я с удовольствием занял комфортабельное место в одном из вагонов экспресса. В 1975 году нам пришлось вновь в нем ехать, но какой жалкий вид этот экспресс имел теперь!

К вечеру того же дня я прибыл к месту своего назначения и не сразу разыскал химическую роту, благоразумно выведенную командиром из заводских казарм, и расположенную в одном селе около города.
В задачу химической роты, в которую я был назначен, входило: борьба против газовых атак и очистка позиций от минных полей.
Командир роты в чине майора имел ранг командира батальона. Офицеоский состав имел офицеров разных специальностей. От строевых, каковым являлся я, т. к. не успел еще пройти нужных курсов, до специалистов химиков, пиротехников. Был у нас один доктор, а также ветеринар и магистар фармации. Рота, кроме лошадей, имела солидный возный парк: мотоциклы, автомобиль, грузовики. Мне полагалась лошадь и мотоцикл. Привыкнув с детства к лошадям я предпочитал ездить в седле и очень был доволен своим послушным босанцем.

В тот же вечер явился я своему начальнику, майору Любомиру Боевичу, перезнакомился с товарищами офицерами и получил взвод. Солдаты в роте были из разных пределов Югославии, но большинство составляли Шумадинцы. Народ рослый, плечистый, словом гвардейцы. И дух у них был совсем иной. Смотря на них я любовался, думая — дай таким молодцам хорошего вождя из Первой войны, скажем воеводу Степана Степановича, они бы показали себя. Но, к сожалению, Югославия в 1941 году оскудевала в талантливых военачальниках.

День 6-го апреля 1941 года выдался теплым, солнечным, на небе ни облачка. В своем селе мы и не подозревали, что война уже началась. Так как я прибыл в часть позже других, а поэтому и не получил причитающихся мне денег, то командир предложил мне отправиться с ним на военный завод получить нужные вещи и путевые деньги для похода. В эту ночь мы должны были выступить на Крагуевац, там погрузиться в вагоны и следовать в Кавадар на Греческой границе, где уже была сосредоточена наша Шумадийская дивизия.
Итак сели мы с майором на мотоциклы и помчались на завод. В городе мы узнали, что утром немцы бомбили Белград. Завод почти что опустел и нам посоветовали поторопиться с делами, т. к. немецкие бомбардировщики в любой момент могут появиться над Крушевцем. Прежде чем войти внутрь мы ознакомились с расположением «бомбоубежищ», которые оказались, к величайшему моему изумлению, простыми глубокими траншеями. Не успели мы получить всего, что нам причиталось, как завыли сирены. Находясь недалеко от главного выхода нам удалось добежать до дальних рвов. Бомбежка продолжалась недолго и мы отделались страхом, были слегка оглушены и обсыпаны дождем песка и глины. От бомбежки загорелся иппирит, но траншеи рыли с подветренной стороны. Густые клубы черного дыма поползли в обратную сторону не причинив нам вреда.
Немцы были настолько уверены в себе, что прилетели бомбить Крушевац без сопровождения истребителей. Пыльные и смущенные добрались мы до города, где нас подобрал ротный автомобиль. Дорогой, мой командир все сетовал на слабое действие противоаэропланной артиллерии.

В ту же ночь наш отряд выступил, как было заранее предусмотрено в Крагуевац для погрузки на поезд. Не могли мы тогда еще знать, что наша дивизия в этот день погибла в Кавадаре от ударов немецких бронетанковых частей, и что немцы настигнут нас под Крагуевцом и у нас произойдет с ними бой… И, по крайней мере, в этот день мы дадим им достойный отпор!… А дальше…?

Двигались мы в клубах самых различных слухов не имея ни откуда официальных сообщений о ходе военных операций. Единство управления армии было нарушено с первого момента войны и каждый отряд, каждая воинская часть, большая или малая были предоставлены своей собственной судьбе. Так было дальше и с нами. Ходили слухи, что немцы уже под Нишем, но гордые сербы не хотели этому верить. После славы Первой войны, может ли быть такое унижение? И почти все реагировали таким образом: это «шваба» Клейфиш 11) еще до начала войны забросил в Сербию 9 танков, спрятал их на фабрике, и вот теперь они наводят панику на малодушных людей. А на фронтах у нас все идет хорошо. Потом всеми овладела шпиономания 12) и всем мерещилась «пятая колонна». Лицам в гражданской одежде, схваченных на дорогах и шоссе, а особенно говорящих с акцентом на сербском, грозила расправа 13).

Мы продолжали медленно продвигаться вперед, а погода начала портиться. Подул холодный ветер, пошел мелкий дождь перешедший в снег. И мы такой погоде радовались, т. к. были спокойны хотя бы за небо. 9 апреля, около полудня, наша колонна начала втягиваться в село Горняя Сабанта, расположенное с двух сторон шоссе на склонах небольших, но довольно крутых гор. Село находилось в километрах десяти от Крагуевца и наш командир решил в нем заночевать.
У меня в Крагуевце был дядя, служивший инженером на пиротехническом заводе 14). Делать в части в этот день было нечего и я решил поехать в Крагуевац до утра следующего дня. У дяди я застал компанию знакомых — играли в преферанс. И тут я узнел настоящее положение на фронтах, которых фактически уже не существовало. Немцы заняли Ниш, Крушевац и быстро продвигались дальше. Обсуждая тревожные грядущие события мы поздно легли, но спать долго не пришлось.

Только забрезжил рассвет как с улицы начала доноситься оружейная трескотня. Прибежала какая-то соседка и задыхаясь сообщила: «Немцы уже в городе, а наши войска отступают на Горний Милановац».
Поспешно одевшись я бросился к мотоциклету и, хорошо зная город, помчался в Сабанту. Никаких немцев в Крагуевце не было, но на улицах творилось что-то невообразимое. Со стороны военного завода бежали вооруженные новыми военными винтовками сербиянские селяки (мужики) и стреляли во что попало. Двери завода были открыты и туда устремлялись все новые и новые толпы, в надежде получить оружие. Оказалось, что начальник завода или комендант города, предвидя скорое падение Крагуевца, приказал предать завод на разграбление. Без особых приключений возвратился я в свою часть. Тут меня обступили и начали расспрашивать о причинах стрельбы в городе. А братья хорваты поинтересовались о новостях с «большой земли».

Между тем к селу подходили со стороны Ниша какие-то мелкие и разрозненные подразделения. Наконец наш командир получил откуда- то официальное сообщение, что не «танки Клейфиша», а крупные соединения немецких войск взяли Ниш и идут на Крагуевац. Он был в нерешительности, что делать собрав на совещание всех офицеров, в местную «кафану», у самого шоссе, посреди села, и она стала нашим штабом. В то время как мы совещались, гремя передками в село влетел противотанковый артиллерийский дивизион под командой майора Марича (сына военного министра) 1Э).
Марич нам сообщил, что немцы идут по его стопам, раз ему пришлось выезжать на позицию и открыть огонь. Время опередило нас: уходить было поздно. Своего рода ущелье, в котором находилось село давало нам все выгоды обороны 16).
Низкие облака и снова начавшийся снег являлись хорошей защитой от вражеской авиации. Отряд был объединен под командой нашего майора, мягкого в обращении, но на деле оказавшегося решительным человеком. Наша рота, как нестроевая часть (техническая) получила более безопасный правый фланг, а углубление горной дороги, идущей от села вверх, было надежным укрытием. Мой взвод поместили первым, а вверху, второй — под командой рез. подпоручика Славка Мудринского. Был он довольно тщедушного телосложения, но отличался большой находчивостью и каким-то особым бесстрашием. Мне казалось, что какой бы опасность ни была, Славко ее просто не чувствовал. После первого боя мы держались всегда вместе, вместе бежали от угрозы плена.

Прямой противоположностью подпоручику Мудринскому был один кадровый штабе капитан («капетан друге классе»). Большого роста, мужественное лицо, орлиный взор… А как началась стрельба и запахло смертью он сробел, совсем скис и, потеряв самообладание, отдавал явно неправильные распоряжения. Его куда-то убрали.

Разместив свои подразделения все офицеры собрались снова в кафане. Мигом забылась опасность, послышался смех, посыпались шутки… заказали кофе, сливовицу… И вдруг задребезжали стекла, задрожали стены кафаны… забили наши орудия… Стало ясным, что немцы нас настигли… Бой разгорался, когда я добежал до своего взвода, и по всей линии шла стрельба. Били наши орудия, на левом фланге стучали пулеметы. Немцы нас поливали орудийным и минометным огнем. Спереди нашего левого фланга виднелись небольшие нивы омеженные ивняком и мелколесьем. На нивах лежал снег. В бинокль, да и простым глазом, можно было хорошо различить немецкие стрелковые цепи в зеленых шинелях, в перебежку продвигавшихся вперед. На них мы сосредоточили наш огонь. Когда немцы делали рывок вперед и залегали на снегу, то целый, как бы, забор из зеленых палочек отчетливо выделялся на белом фоне, представляя хорошую мишень. У нас появились раненные и убитые, а санитарного оборудования отряд не имел, и наш доктор работал бессменно. Несмотря на холод, мой денщик настоял, чтобы я сменил шайкачу (пилотку) на шлем 17).

Расторопному унтер-офицеру, командовавшему двумя выдвинутыми орудиями, ценой своих пушек, удалось уничтожить немецкий танк 18) и подбить бронетранспортер. Но он, и большинство орудийной прислуги уцелели и им удалось даже захватить в плен часть экипажей, кажется, человек пять солдат и одного ефрейтора. Вечером их допрашивали. Задавал вопросы пленным я и переводил ответы. На их беду у них в машинах наши нашли шоколад и другие вещи из Ниша. Сразу же посыпались возгласы: «Грабители, бандиты, нужно ях перебить»! С трудом удалось от напуганных немцев выяснить, что по их военным правилам, если город оказывает сопротивление, то солдаты могут «культурно» грабить его магазины. Это немного успокоило наши горячие головы, неприязнь к немцам еще не достигла своего напряжения, и пленных решили отправить в Крагуевац.
Немцы продолжали двигаться вперед медленно и осторожно, но их цепи появились и на нашем правом фланге, где их труднее было заметить, т. к. склон горы порос кустарником. Неожиданно наши орудия смолкли: майор Марич решил уходить. К счастью, неприятель ослабил огонь и прекратил наступление.
Начало смеркаться и бой совсем затих. Только с немецкой стороны временами взлетали ракеты, освещая нависшие облака. В то время Германцы воевали еще по барски — только днем, при свете. Восточная кампания и партизанщина заставили их переменить эту «традицию».

В темноте, стараясь не шуметь, наш отряд собрался и тронулся в полную неизвестность. Все молчали, предаваясь, вероятно, своим невеселым думам, лишь фыркали кони да урчали моторы. Крагуевац был весь погружен во мрак, в двух, трех местах что-то горело. На одном из перекрестков мы столкнулись с эскадроном, кажется, 4-го конного полка 19). Он отходил со стороны Лапова. От офицеров эскадрона мы узнали о трагической гибели инженерной роты, уничтоженной в полном составе немцами уже после сдачи. С ротой погиб и рез. инженерный подпоручик Алексеев (кажется Борис), Русского Кад. Корпуса 20).

Тремя днями раньше, над Режановачкой Косой смертью храбрых пал капитан Константин Ермаков 7-го вып. Р. К. К.). «Эскадрилья хокеров-фюри», которой командовал он, только что начала разворачиваться для взлета, как налетели немецкие мессершмиты. Силы были слишком неравными. Гибели капитана Ермакова его товарищ-офицер посвятил несколько теплых строк в газете «Герои с Режановачкой косы» (Политика, Белград, апрель 1973 г.):
«В пламени падал Константин Ермаков, изрешетанный пулеметным и орудийным огнем неприятеля… Он умер как герой, считая нашу страну своим отечеством, на алтарь которого он и положил свою жизнь».

После коротких распросов и перекура наша колонна двинулась дальше и, выйдя на Горне Милановацкое шоссе, потонула во мраке ненастной ночи. Перед рассветом появилось из сетки дождя и тумана какое-то село, где решено было передохнуть несколько часов.
Разместив солдат в школе, офицеры разошлись по соседним домам. Меня с «четным наредником» (ротным фельдфебелем) пригласила какая-то сердобольная старая учительница. С трудом сняв свои набрякшие сапоги, не раздеваясь я повалился на кровать и сразу же заснул.
Как долго я спал не знаю. Разбудил нас истошный крик учительницы: «Немцы, немцы…». Вскочив, не понимая в чем дело, я бросился к сапогам, а они не налезали. Не бежать же мне от немцев босиком!? Спас дело фельдфебель и мыло. Когда мы выскочили на двор невдалеке шла оружейная стрельба, лаял пулемет, в отдалении громыхали орудия. Это вел бой с немцами наш арьергард. Рота была уже в движении, я прыгнул в седло и усталости как не бывало. А потом мы опять шли и шли…
Начали попадаться другие пехотные части… Распоряжались какие-то полковники (генералы куда-то, как в воду канули). Откуда-то появился Коста Печанац со своими четниками. На одном месте командование решило зацепиться за рубеж, организовать отпор. Но продержались мы только несколько часов. Против немецких танков, броневиков, их прекрасной артиллерии и механизации у нас не было ничего кроме пулеметов, легкой артиллерии и живой силы.
Движению войск на дорогах, по крайней мере в Сербии, мешали бесконечные обозы в воловьих упряжках. Эти обозы («коморе») метались по дорогам пустые без всякой цели.
Подойдя к Горнему Миловановцу наш поток влился в более широкое русло — отступали войска от Белграда. И все это катилось «без руля и без ветрил» в направлении Ужице. Облака в это время разошлись, появилось солнце, и в небе загудели ошеломляющие и наводящие панику своим завыванием, немецкие «штуки».
Как только мы ввалились усталые в школу на окраине города, в надежде отдохнуть, как появились самолеты. И все бросились врассыпную, кто куда. И ни одного выстрела по врагу с земли. Тогда наш командир решил, что и школа и сам Миловановац являются слишком хорошей мишенью для германской авиации, и велел двигаться дальше. И вот так, временами преследуемые штуками, без всякого наземного нажима, докатился наш отряд до какого-то села, возле Чачка, и тут узнали мы, что подписано перемирие… И наша рота перестала существовать. Все разбрелись, кто куда. К чести некоторых своих собратьев по оружию могу сказать, что, не будучи в состоянии примириться с позором такого поражения, они ушли в лес, к четникам продолжать борьбу, а фельдфебель ушел к партизанам.

С сожалением передал я селяку (крестьянину), у которого мы остановились на последнюю ночевку, моего босанскогс маштачка, подарил ему новый офицерский револьвер, и вместе с подпоручиком Мудринским мы отправились пешком в Чачак. Так закончилась для меня боевая часть этой войны, приведшей к распадению Югославянского королевства и созданию на его костях титовского марксистского государства, Теперь нужно было думать как избежать плена.

IV, ПОПЫТКА ИЗБЕЖАТЬ ПЛЕН, ЗАКОНЧИВШАЯСЯ УДАЧНО.

Когда мы пришли в Чачак в городе находилось много военных, из тех, которым не так-то легко было добраться д своих родных мест. Солдатская масса валила в казармы, где их кормили. Офицеры старались устроиться частным образом в городе. Без особого труда нашли мы небольшую комнату у одной сербской «газдарицы» (хозяйки) и начали «разведку». В городе было тихо и спокойно, бойко торговали магазины, а кафаны и рестораны были полны народу.

В один из дней страстной седмицы в город примчались первые немцы на мотоциклетах, а на улицах появились офицерские патрули с белыми повязками. Кое-кто из патрульных называл себя «бела гарда» (Белая гвардия). Откуда-то опять взялись майоры и полковники.
Как-то раз они собрала нас, молодых офицеров (пожилых и старых не было видно) в одном зале и стали уговаривать идти в артиллерийскую казарму за городом, и там ждать прихода немецких войск, Если, мол, немцы увидят как мы дисциплинированы, то сразу отпустят нас по домам. Понимая, что это какая-то ловушка, мы отправились к коменданту города. Им оказался очень симпатичный старый боевой капитан-солунец. Вся его канцелярия была полна офицеров. Инициативу полковников комендант уже знал и назвал ее предательской!
«Уходите как можно скорее отсюда, куда только можете». С этими словами он нам выдал «отпуснице» (отпускные билеты), не имевшие никакой силы для немцев. Но что другое этот добрый человек мог сделать, называя всех нас по отечески «деца» (дети).
Смущенные мы вышли на улицу, не зная что предпринять. А полковники от слов перешли к делу: их патрули начали загонять военных в казармы. Так случилось и с нами в страстную пятницу. Мы не протестовали, попросив только зайти за вещами (которых у нас не было) к хозяйке, на самом же деле решились бежать на Белград.
С трудом удалось уговорить хозяйку пойти разведать положение на вокзале и сообщить нам результат в казарму. Когда мы явились, то у главного входа уже стояли парные часовые, но в других местах их еще не было.

На другой день в страстную субботу, пришла хозяйка и сказала нам, что на станции все спокойно, немцев там нет, а поезда идут. После 12 ночи мы решили уходить, а поэтому хорошо осмотрели казарменный забор, где бы его легче перелезть. Внутри нам опасность не грозила, т. к. никакого контроля и надзора еще не успели ввести. Ночь выдалась звездной и теплой. Без особого труда покинув казарму, мы двигались осторожно, опасаясь наткнуться на немецкий патруль, и каждый думал свою думу. Я вспомнил жену, зная, что ждет она меня, волнуется… вспомнил родителей. Вот сейчас все они стоят в ярко освещенном нашем Бело-Церковском храме со зажженными свечами… Поют «Воскресение Твое, Христе Спасе…» Потом все христосуются… У большинства радостные и светлые лица, но не у моей жены.

Вспомнилась мне и другая Пасха. Первая, которую я помню и первая на чужой стороне. Большой итальянский лайнер Брюэн, с только что прибывшими русскими изгнанниками из Новороссийска, стоит на рейде острова Лемнос. Теплая, беззвездная южная ночь раскинула свой покров над нами. Идет Пасхальная заутреня в полумраке, совсем без свечей. Помню солоноватый вкус микроскопического кусочка «кулича», розданного всем на «розговены». Путь па вокзал лежал мимо городского собора.
Церковные врата были настеж открыты и изнутри лился наружу яркий свет. Вероятно готовились к литии (крестному ходу).
Станция была переполнена военными, но немцев не оказалось. С боем захватили мы места в «спальном свином пульмане» — многоэтажной вонючей клетке-вагоне, для перевоза свиней и птицы. В нашем «купэ» можно было только лежать или полу-сидеть. Наконец поезд тронулся и всю дорогу до Белграда двигался черепашьим шагом. Пришел на Чукарицу вечером и дальше не пошел. На станции и всюду кругом стояли, сидели и лежали люди в военных формах, тысячи… Тут я расстался со своим товарищем по роте. Предчувствуя что-то недоброе он ушел пешком на Уб, где у него был какой-то кум. А я улегся на траве спать.

Как только взошло солнце вся несметная масса солдат и офицеров мигом ожила и хлынула широкой лавиной в Белград. Собственно говоря все эти люди покорно шли в лапы немцев, зная что их отправят в плен. А у многих был выход: . разбежаться по окрестным деоевням, принять штатский вид… У меня этого выхода не было. Как русский я мог сойти за «петоколонаша» (шпиона) и быть ликвидированным местными жителями. Когда мы стали приближаться к тому месту, где шоссе и рельсовые пути от Белграда круто поворачивают влево к Кошутняку и Топчидеру, вдали появились заградительные отряды немецких солдат и фельджандармов. Они бесцеремонно сортировали военных.

Не успел я и подумать, что сейчас со мной случится, как кто-то сзади ударил меня по плечу. Оборачиваюсь назад и вижу моего хорошего знакомого Рудольфа Хепке, Ясеновского аптекаря, брата хозяина писчебумажного магазина в Б. Церкви. Без всяких обиняков Руди предложил мне такой план: он поставит меня в середине группы югоофицеров «фольксдейчеров» из восточного Баната, которую он возглавлял как старший. И он провел меня через все немецкие проверочные пункты в Белграде и на банатской дороге, вплоть до Панчева. А там принужден был со мною расстаться сказав, что ждет меня у себя в Ясенове, по пути в Белую Церковь 21).

Иду я по Панчевской улице в зеленом плаще поверх формы, подвернув красный воротник кителя, не зная что предпринять… и встречаю Глеба Сперанского. Несмотря на риск, которому он подвергался, укрывая беглого военного, Глеб ведет меня домой, снабжает штатской одеждой, а мою не то уничтожает, не то прячет на чердаке 22).
Превратившись в штатского я воспрянул духом и бодро зашагал по шоссе в сторону Вршца. Перед Банатским Новим Селом нагоняет меня молодая женщина на велосипеде и, поравнявшись, смотрит в упор. Я не сробел, т. к. сразу же признал в ней сербку.
«Вы конечно военнообязанный», говорит мне она. «Я также жду моего мужа — учителя из армии. Но он остался пока в Белграде. Кто вы и куда идете»?
Я объяснил.
«Хорошо. В этом селе у меня родственники, тут я останусь. Берите мой велосипед, но так вы не проедете. Румыны дружат с наци и вас схватят. Вот вам гитлеровский значек. Когда будете проезжать мимо их гражданских патрулей пусть они его на вас видят, а вы подымайте руку с «Гайль Гитлер». Велосипед передадите моим в Избиште»!
От души поблагодарив добрую женщину, я вскочил на велосипед и помчался быстрее ветра. Несколько раз мне приходилось поднимать руку и рычать «Гайль Гитлер» и все сошло хорошо. Вернув велосипед в Избиште и немного подкрепившись я продолжил пешком свой путь дальше. По дороге мне пришлось обходить еще одно румынское село (перед Ясеновом) Стражу и искать брода на небольшой речке Караш. Но этот район я знал как свои пять пальцев. Усталый, м) уже в сумрак, огородами, я добрался до дома Рудольфа Хепке. Здесь меня накормили, напоили и уложили на немецкие перины. Но, несмотря на усталость, мне не спалось: я думал о жене, родителях. Как они там?
На утро тесть Руди, богатый мельник, а теперь и «ортскомендант» прислал за мной «форшпана» 24) с сербом-возницей, который быстро доставил меня в Белую Церковь.

Во время войны родители мои переехали из казенного дома в другой конец города, но от встречных знакомых мы узнали их новый адрес.
Не прошло много времени как я уже обнимал мою жену, которая точно чувствовала, и сказала другим, что в этот день я приеду.

Так, довольно бесславно, закончилась моя военная эпопея. Но по крайней мере для меня благополучно — я уцелел и остался на относительной свободе…

В последующие годы и много лет спустя я задавал себ не раз вопрос: могла ли эта война иметь другой оборот при условии твердой решимости нации постоять за себя, и, в поражении остаться победной.
Мне могут сказать, пусть займутся этим вопросом ученые военные историки. Но, вряд ли эксперты по международной военной истории станут разбирать причины молниеносного поражения Югославии в апреле 1941-го года. Марксистские же, титовские исследователи, «освободившие себя сами от немецкого ярма» 25) уже в достаточной мере исказили истину.
И почему же нельзя выразить своего мнения современнику, непосредственному участнику событий. Находясь, как было сказано в начале, в «гуще» происшествий, я многое видел, многому был свидетелем, многое запечатлел в своей памяти…
Трудно мне было понять, как могли выскользнуть из рук «Верховной Команды» все нити руководства в самый момент начала войны, предоставив на произвол судьбы наземные, воздушные и морские силы страны. Конечно, невозможно себе представить, чтобы сравнительно небольшая Югославия со своей отсталой техникой могла устоять перед налетами таких могущественных противников как Германия, Италия с их сателитами. Вспомним какое поражение нанесли немцы Британской и Французской империям летом сорокового года. Но достойный отпор, хотя бы в самой здоровой части страны, мог быть оказан.
Не нужно ли было выйти из поражения с честью? Даже среди чисто сербского офицерского состава я не замечал твердой воли и решимости бороться, и это, своего рода пораженчество, передавалось в солдатские массы. А мы знаем, что сербский солдат в хороших руках не уступит нашему русскому. Ведь увел же с поля боя из под Горней Сабанты майор Марич свой дивизион в критический для нас момент.

Шанс дать немцам отпор гораздо более широкого размера на подступах Крагуевца был полной реальностью, при условии переброски, даже небольших подкреплений, а таковые в Крагуевце имелись. Мой командир, решительный человек, видя, что творится кругом, не расширил своей инициативы вне пределов его отряда.
Куда девались сербские боевые генералы. Несомненно среди них были храбрые и талантливые. Их инциативу свел на нет, вероятно, югославянский «Керенский» – - генерал Симович. Как закончил свою военную карьеру георгиевский кавалер ген. Тоскич?
Но имею ли я право даже осторожной критики, когда был сам непосредственным участником всех описываемых событий, как маленький винтик в гигантской машине. И быть может прошлое не стоило ворошить? Что было, то прошло, травой и мохом поросло.

Примечания

1) Югоармия — ютославянская армия. Югославянин, а не ошибочное советское югосдав.
2) Подобные атаки случались и в гражданскую войну. См. «Доктора Живаго» Пастернака.
3) Да простят мне читатели многие сербизмы, которые я помещаю в кавычки и даю нужные переводы. Но характер этой работы требует сербивмы.
4) Первый высший железнодорожный инспектор на покое, второй важный туз в страховой компании «Кроация» в Загребе.
5) До сжх пор не могу вспомнить без содрогания сербиянскую «попару» подаваемую нам ва завтрак.
6) Таких гвбеаъвых мест; кадровые офидер.ы всячески избегали, оставляя их запасным.
7) Своего рода частичная мобилизация.
8) Окруженный со всех сторон югославяиской территорией маленький итаальянский оазис задыхался. Поэтому все продукты и вещи в городе продавались «порто франко» — беспошлинно, по невероятно низким ценам. В 1972 г. мы побывали в этом красивом городе, прежней столице Далмации, который я когда-то «осаждал»!
9) Фамилию этого генерала я хорошо запомнил.
10) Этот благородный серб, ведущий свое родословие от Хайдук Белька, несмотря на преклонный возраст, до сих пор здравствует, поэтому не хочу называть ею имени. Пройдя Албанскую Голгофу о Сербской армией, он никогда не забывал того, что сделала Россия для сербов, помогая русским изгнанникам как только мог. При нашем последнем свидании в Белграде в 1975 г., вспомнив покойного Государя он сказал: «Мало мы отплатили вам русским, ва то что нам сделали ‘Пар Никола и Руссия’ >.
11) Клейфиш, вероятно югославянский немец, имел фабрику садами в Ягодине (теперь кажется Светозарево).
12) Шпиономания была присуща не только сербам но, в такой же мере, англичанам, французам и американцам. Название «пятая колонна» пришло тоже с Запада.
13) Наши солдаты задержали кортеж из трех автомобилей. Это жандармы и Другие лица везли королевича Георгия на «безопасное» место. Многие побежали его посмотреть. Жалею, что я этого не сделал. Знаю, что Георгий уцелел, вошед в милость к Титу. В Белградской Политике он печатал долго свои воспоминания полные желчи и клеветы на короля Александра. («Истина о моме животу», Политика. Белград, июнь. июль-август 1968 г.).
14) Арт. полковник А. А. Христианович. бывший преподаватель химии в Донском Корпусе. Огромного роста, грузный, с длинными усами наводил страх на нерадивых кадет. Получил кдичку «таракан».
15) Это был противотанковый дивизион из 9-ти трехдюймовых орудии, переделанных для употребления бронебойных снарядов. 16) За ущельем села Горняя Сабанта открывалась низменность в которой лежал город Крагуевац.
17) Этот деньщик, имя и фамилию которого я, к своему стыду, не запомнил был мне настоящей нянькой и спас мою жизнь, настояв, чтобы я надел шлем.
После боя он оказался сильно поврежденным. Был этот денщик семейным крестьянином, хорватом по национальности, из Петрики, лет так под сорок.
18) Этот танк провалялся на том же месте чуть ли не всю оккупацию.
19) Один из офицеров. узнав что я русский, сказал мне. что у них в эскадроне Богаевский, но с ним мне не удалось встретиться.
20) Подробности трагической гибели Алексеева узнал я в июле 41-го, когда судьба занесла нас на Лапово- Станицу. Вот что нам рассказали: инженерная рота в которой был Алексеев в полном составе (убито было более 250 человек) попала в плен к немцам. Все они сидели без всякого надзора совсем близко от этой узловой станции, на лужайке. Мимо, по шоссе, проходила колонна немецких войск. В это время какой-то негодяй с холма, чуть повыше сидевшей роты начал в них стрелять. Немцы, думая, что стреляют из инженерной роты, открыли по ним пулеметный огонь. Никто не уцелел.
В июле месяце того же года отец Алексеева, как бывший офицер 85-го Вьгборгского Имп. Герм. и Кор. Прусского Видьгелъма II полка, награжденный немецким орденом, подучил в Белграде от немцев разрешение перенести тело своего сына в Белград. Я присутствовал с отцом при вскрытии могилы, а жена моя увела несчастную мать. Тела уже успели порядком разложиться, и зловоние было страшное, когда начали открывать братскую могилу. Отец признал сына по пещам в карманах н. кажется, по кольцу.
21) Рудольф Хепке бьи зверски убит коммунистами. Ему принадлежала аптека в богатом сербском селе Ясеново, в 12 клм. от Б. Ц. по направлению к Вршапу. Во премя войны он не афишировался, даже давал необходимые медикаменты повстанцам. С немцами, как ею брат, не ушел. «Благодарные» партизанские изуверы забрали его с женой, и раздев до гола расстреляли.
22) В Панчеве в это время было неспокойно. Выступали какие-то четники, в чемцев стреляли и они нервничали, делали облавы, стараясь выювить «виновников
23) В этот день я проделал 86 километров, ив них добрую половину пешком, часто по бездорожью. 24) Форшпан — банатский простой тарантас с ресорными сиденьями.
25) Они не упоминают о двух армиях генералов Малиновского и Толбухина, которых Тито «пригласил» вступить в пределы Югославии и выгнать немцев. Они не вспоминают гигантского военного кладбища «Освободителям Белграда», где больше советских, чем партизанских могил. А там, где сербы своей техникой могли как-то парировать немецкую, картина получалась иной. Помню такой характерный эпизод па шоссе между Г. Милановпем и Чачком. Шли мы одно время в «обществе» зенитчиков, имевших какие-то шкодины полуметы. Налетают 2-3 штуки, начинают пикировать. Мы кто куда. А зенитчики открывают бешеный огонь. Беспорядочно сбросив две. три бомбы штуки уходят высоко в небо и исчезают. Солдаты торжествуют и кричат: «Жипела Югославия, живела Србия…».

Куда б я не пошел,
опять сюда вернусь,
никто из души моей
не может вырвать Косово…
Из сербской песни «Видовдан»

28 июня сербы отмечали национальный праздник «Видовдан» (Видов день) – день, когда в 1389 году произошло знаменитое сражение на Косовом поле.
«Видовдан» отмечался в Сербии и ранее: это был праздник, посвященный языческому богу Виду, – однако вот уже более 600 лет день 28-го июня в сербской памяти связывается исключительно с битвой, в которой сербское войско противостояло в десять раз более сильному неприятелю…
Тогда сербское ополчение, ведомое князем Лазарем, все полегло на Косовом поле – однако и турецкая армия понесла тяжелейшие потери, которые значительно замедлили ее продвижение в Европу.
(После Косовской битвы Сербия стала вассалом Турции, а в 1459 году была включена в состав Османской империи. Вместе с тем, после своей «победы» турки повернули назад, приостановив шествие вглубь Балканского полуострова. В христианском мире даже долго ходили слухи о победе сербов на Косовом поле – прим.перев.).
Косовское сражение памятно и гибелью турецкого султана Мурада I. Сербский герой Милош Обилич пошел на верную смерть: притворившись перешедшим на сторону неприятеля, он пробрался в турецкий лагерь. После того как Обилича привели в шатер Мурада I, сербский воин ударом кинжала убил султана и погиб сам…
Князя Лазаря (которого многие сербы и до сих пор величают своим царем) турки изрубили, а затем отрубили ему голову. Святые мощи Лазаря хранятся в монастыре Раваница в Косово, отрубленная же голова и сегодня находится в Турции – на протяжении веков турки упорно отказываются вернуть ее сербам. Многие считают, что по этой причине возникло предание о том, что Сербия возвратит себе былую мощь только тогда, когда глава князя Лазаря вновь соединится с его мощами…
Кроме этого, существует еще много народных преданий, поверий, связанных с “Видовданом”.
В Косово рассказывают, что накануне “Видовдана”, в глухую пору ночи все реки в одно мгновение начинают течь красные как кровь, потому что очень много воинов в тот день оставили свои жизни на Косовом поле…
В “Видовдан” кукушки перестают куковать – в память о погибших косовских героях. В этот день в Сербии не поют, не играют и не веселятся.
В народной песне о Косовской битве гибель сербской державы толкуется следующим образом: накануне битвы князь Лазарь получает с неба от Ангела письмо, в котором ему передано: в завтрашнем бою он одолеет турков, если предпочтет Земное царство, и будет побежден и погибнет, если выберет Царство Небесное. Лазарь выбрал Небесное – и на следующий день проиграл сражение и потерял жизнь…
Насколько изменились сербы за последние 600 лет?.. Действительно ли это тот самый народ – который вечную жизнь ставит перед земными благами?
По мнению одних, отрицательный ответ на этот вопрос вытекает из того факта, что сербский народ сейчас готов выдать своего бывшего вождя своим (бывшим?) врагам (статья была написана буквально за считанные дни до выдачи Слободана Милошевича, которая произошла, кстати, в «Видовдан» – прим.перев.).
Другие считают, что миссия сербов в конце прошлого века заключалась в том, чтобы пробудить братский русский народ из посткоммунистического, демократического сна и подтолкнуть Россию на путь восстановления и преображения. По их мнению, сербы выполнили свою миссию в 1999 году и сейчас им нужно только дождаться, дожить до того момента, когда Великая Россия вновь (и уже окончательно) вернется на мировую политическую арену. Получается, что, как и в 1389 году, сербы опять жертвовали собой ради высших целей…
Где же истина?.. На нее может указать лишь время. Мы живем в эпоху, в которой ход исторических событий все убыстряется, – так что ответа на вопрос, вероятно, не придется ждать долго…

C середины XIV века усилилась угроза турецкого завоевания балканских стран. В 1352 году османы нанесли поражение отрядам греков, сербов и болгар, сражавшихся на стороне византийского императора. В том же году турки переправились через Дарданеллы и взяли крепость Цимпе, а в 1354 году захватили Галлипольский полуостров. Затем турки проникли в Восточную Фракию, ставшую опорной базой их наступления на Балканский полуостров. Феодальные же правители балканских государств, сражаясь с турецкими войсками в одиночку, постоянно предавали друг друга, а иногда прибегали к помощи самих же турок для борьбы с соседями, способствуя тем самым реализации стратегических османских интересов. Турецкое государство в то время было сильным и имело многочисленную, хорошо организованную армию, состоявшую в основном из конницы иррегулярной или легкой и регулярной. В 1329 году у турок появился пехотный корпус янычар, окончательно сформировавшийся в 1362 году. Он как бы составлял “ядро” боевого турецкого порядка или же имел значение общего резерва для нанесения решающих ударов. Турецкая экспансия на Балканы активизировалась с конца 50-х годов XIV века, особенно в период правления султана Мурада I. В 1359-1360 годах османы заняли Фракию, затем овладели Адрианополем и начали развивать наступление в юго-западную часть полуострова. После того, как в 1371 году турки разбили войско македонцев, их опустошительным набегам стали подвергаться болгарские, а затем сербские и боснийские земли. Ввиду реальной опасности турецкого вторжения в Сербию и Боснию властители этих земель стали проявлять стремление к сплочению и консолидации. Так, сербский князь Лазарь Хребелянович, в 70-е годы объединивший все северные и центральные сербские области, стремился к подчинению своей власти некоторых владетелей в собственных областях и к прекращению в сербских землях феодальной междоусобицы. Политика князя “привела к некоторому укреплению внутреннего положения в стране. Объединение под властью князя Лазаря значительной части населенных сербами земель могло положить начало Их внутренней консолидации в прочное единое государство”. (История Югославии. Т. 1. М., 1963. С. 108.) ( Осуществляя завоевательную политику Турецкого государства, султан Мурад I в 1382 году напал на Сербию и взял крепость Цателицу. Не имея достаточных сил для отпора, Лазарь был вынужден откупиться миром и принять на себя обязательство в случае войны давать султану 1 тысячу своих воинов. В скором времени сложившаяся ситуация перестала устраивать обе стороны. Туркам хотелось большего. В 1386 году Мурад взял г. Ниш. В свою очередь, сербы еще надеялись разорвать оковы унизительного мира. В ответ на военные приготовления турок Лазарь объявил о начале общего восстания. В 1386 году сербский князь нанес поражение турецким войскам у Плочника. Одновременно он усилил дипломатическую активность: были налажены отношения с Венгрией (сербский князь обязался доставлять ей дань); удалось получить военную помощь от боснийского владетеля Твартка, направившего в Сербию войско во главе с воеводой Влатко Вуковичем. Из сербских феодалов в коалиции приняли участие Вук Бранкович, владетель южных областей Сербии, и некоторые другие. Сербский князь также получил поддержку от владетелей Герцеговины и Албании. Таким образом, в состав союзного войска входили сербы, боснийцы, албанцы, валахи, венгры, болгары и поляки. Его численность колебалась в пределах 15-20 тысяч человек. Слабой стороной войска союзников являлось отсутствие внутреннего единства. К несчастью, Лазаря окружали раздор и измена. Интрига исходила от Вука Бранковича, мужа старшей дочери князя. Турецкая армия под командованием Мурада насчитывала от 27 до 30 тысяч человек.

Решающее сражение между сербами и турецкой армией произошло 15 июня 1389 года на Косовом поле – котловине в Южной Сербии, близ г. Приштина, с двух сторон окруженной горами и прорезанной посередине р. Ситница. Накануне битвы, 14 июня, в обоих станах, турецком и сербском, проводились военные советы. Многие турецкие военачальники предлагали прикрыть фронт верблюдами, чтобы их экзотическим видом привести в замешательство сербскую конницу. Однако Баязид, сын султана, возражал против применения этой мелочной хитрости: во-первых, это означало бы неверие в судьбу, до того благоволившую оружию Османов, а, во-вторых, верблюды сами могли испугаться тяжелой сербской кавалерии и привести в расстройство основные силы. Султан согласился с сыном, мнение которого разделял великий визирь Али-паша. На совете союзников многие предлагали навязать неприятелю ночной бой. Однако возобладало мнение их оппонентов, находивших численность союзной армии достаточной, чтобы одержать победу в дневном сражении. После совета сербский князь устроил пир, во время которого снова выявились разногласия, взаимная неприязнь и обиды. Вук Бранкович продолжал интриговать против Милоша Обилича, женатого на младшей княжеской дочери. Лазарь поддался наущениям Бранковича и дал знать другому зятю, что сомневается в его верности. В 6 часов утра 15 июня началась ожесточенная битва. Вначале сербы потеснили турок и к 2 часам дня уже стали одолевать их, но затем стратегической инициативой прочно завладели турки. С сербской стороны правым крылом командовал тесть князя Лазаря Юг Богдан Брато, левым Вук Бранкович, в центре находился сам Лазарь. Со стороны турок на правом крыле был Евренос-Бег, на левом Якуб (старший сын султана); центром собирался командовать сам Мурад. Однако султан был смертельно ранен Милошем Обиличем, доказавшим таким образом свой патриотизм и личную преданность сербскому князю. Команование основными силами турецкой армии принял на себя Баязид, приказавший убить старшего брата Якуба. Турки стремительно обрушились на левое крыло союзной армии. Бранкович, ранее обвинявший свояка Милоша в измене, сам проявил малодушие и по существу изменил общему делу, отступив со своим Отрядом за р. Ситница. За ним побежали боснийцы, атакованные конницей Баязита. Затем Баязид обратился на правое крыло сербов, где непоколебимо стоял Юг Богдан Вратко. Он мужественно сражался, но погиб в Ожесточенной и кровавой схватке. После него, один за другим, командовать принимались все его девять сыновей. Они тоже героически сражались, но пали в неравном бою. Князь Лазарь бился насмерть. Однако, когда он отъехал переменить взмыленного коня, произошло несчастье. Войско, привыкшее видеть его впереди, и думая, что он убит, дрогнуло. Попытки князя восстановить порядок ни к чему не привели. Неосторожно заехав вперед, он был окружен неприятелем, ранен и отведен к умиравшему Мураду, по риказу которого его умертвили вместе с Милошем Обиличем. Сербы, лишившись своих доблестных вождей, отчасти деморализованные изменой Бранковича, потерпели полное поражение. Баязид, делавшись султаном после смерти отца, опустошил Сербию” а вдова Яазаря, Милица, принуждена была отдать ему в жены дочь Мильеву. Так была утрачена государственная независимость Сербии, превратившейся после поражения в вассала Турции. В 1459 году страна была включена в состав Османской империи и, таким образом, попала под многовековой турецкий гнет, задержавший экономическое, политическое и культурное развитие сербского народа. Ни одно событие сербской истории не оставило такого глубокого скорбного следа, как поражение на Косовом поле. Однако и туркам победа досталась дорогой ценой: они понесли большие потери, а смерть Мурада и убийство наследника престола вызвали в Османском государстве временные неурядицы. В дальнейшем Баязид I, прозванный Молниеносным, продолжал завоевательную политику своих предшественников. Он захватил Болгарию (1393-1396), Македонию, Фессалию, совершил опустошительные набеги в Морею (1394) и Венгрию (1395). Разбив в битве при Никополе на Дунае (1396) войско крестоносцев, Баязид подчинил Боснию, принудил платить себе дань Валахию, укрепил турецкие позиции Да Балканском полуострове, установил фактическую диктатуру над Византией.

У меня в руках старый русский журнал начала XX в. Пожелтевшая бумага, мятые, надорванные страницы – время берет свое… Черно-белые фотографии. Под одной из них надпись – “Григорий Степанович Щербина – российский консул в Косовской Митровице”: Во дворе некоего строения стоит невысокий человек в сопровождении охраны. Он одет в форменную шинель, на голове – фуражка. Небольшая бородка, простоватое лицо доверчивого человека и какой-то растерянный, удивленный взгляд. Нет на героя совсем не похож. На первый взгляд, какой-то чеховский персонаж – чиновник, инженер… Но на долю именно этого человека выпало совершить подвиг, несущий глубокий мистический смысл, так четко осознаваемый в наши дни.
Косовска Митровица – город в многострадальном Косово. Митровица – от имени Святого Дмитрия. Старый славянский когда-то город. Во время, когда происходили описываемые события, Косово чаще называли Старой Сербией. Ныне это албанская территория под натовским управлением. В Митровице до марта 2004 г. еще проживало некоторое количество сербов, отделяемых от фанатичных албанцев рекой и отрядами военных из НАТО. Сколько их осталось?
Рубеж XIX-XX вв. в Старой Сербии ознаменовался заметным усилением албанской активности. Определенное влияние в этом отношении оказала греко-турецкая война 1897 г. Вернувшиеся с фронта “фанатизированные панисламистской пропагандой” вооруженные башибузуки (албанские вооруженные “добровольцы”) повернули оружие против беззащитной сербской райи (“райя” – название всех немусульман в Османской империи) (1, С. 309.). Побывавший в начале XX века на Балканах известный русский литератор А. В. Амфитеатров так тогда отозвался об албанцах: “Самые отвратительные подданные (Османской империи. – М. Я.), самая восхитительная орда” (2, С. 90.). С молчаливого согласия Порты и при подстрекательстве Австро-Венгрии албанцы терроризировали сербское население края, которое, опасаясь убийств и грабежей, оставляло родные места. В начале XX века русский консул в Ускюбе (ныне – Скопье, столица Республики Македония) В. Ф. Машков в донесении в Российское Императорское Посольство в Константинополе с горькой иронией отмечал, что Старую Сербию “вследствии поразительно быстрого разжижения славянского элемента и замещения его арнаутским (албанским. – М. Я.), уже давно правильнее было бы называть Новой Албанией” (3, Л. 107.). Машков так описывал сложившуюся в крае ситуацию: “Предоставленные самим себе арнауты повели дело так, что еще живущие между ними христиане стали их бесправными рабами… Всякий… самый негодный из арнаутов может невозбранно отобрать и дом, и имение, и скот, и дочь, и жену, и детей христианина. Люди, почему-либо имеющие несчастие не понравиться тому или иному арнауту, а, тем более, осмеливающиеся протестовать против насилий, безжалостно исчезают с лица земли. […] Благодаря такому ужасному положению, православное население Старой Сербии поразительно быстро редеет, и уже теперь эта исконно славянская земля (выделено мной. – М. Я.) остается славянской лишь по имени. Еще десять, много – два десятка лет такого режима, – и христиане останутся лишь по городам.
Огромное значение в поддержании анархии играет и то обстоятельство, что арнауты вооружены, как говорится, до зубов. Эта постоянная близость оружия, при полной уверенности в безнаказанности, естественно ведет к слишком поспешному и частому его употреблению, как в счетах между собой, а особенно против христиан, так даже и против правительства. Правом ношения оружия пользуются и католики. И лишь одно православное население обездолено в этом отношении, хотя в Старой Сербии и на западной периферии Македонии существование без оружия прямо-таки немыслимо. Тут и женятся, и крестят детей, и пашут землю, – все под ружьЈм под рукой. Но лишь арнауты узнают, что такой-то христианин обзавЈлся не капсульным ружьЈм, а “доброй пушкой”, т. е. “Мартинкой” (винтовка системы Мартини. – М. Я.), – на него тотчас устраиваются форменные облавы, он травится наравне с дикими зверями. ЕщЈ памятны всем здесь события 1901 года в Колашине, когда власть и простые, не имеющие никакого официального положения арнауты в трогательном согласии ополчились против 43-х сербских сЈл, возымевших величайшую дерзость обзавестись полуторасотней “мартинок”, безусловно необходимых для самозащиты. Каких тогда только жестокостей и издевательств не чинилось – до катаний заптиев (турецкие жандармы. – М. Я.) и арнаутов на православных старцах-попах включительно! Не помогло тогда и вмешательство Императорского Правительства, добившегося было от султана формально, но затем не исполненного, обещания оставить христианам ружья… и даже наказать арнаутов”. (Там же. Л. 165-167 об.)
Между тем, массовый исход православного сербского населения из Старой Сербии противоречил не только жизненным интересам Сербии, но и угрожал России потерей естественной опоры еЈ внешней политики в этом важном балканском регионе. (1, С. 309, 319.) (Показательно замечание А. Башмакова, одно время служившего в русской администрации в Болгарии, затем известного журналиста, много путешествовавшего по Балканам: “Местное славянство… живЈт одной только затаЈнной надеждой на Россию. Это – их святыня. Не будь этого идеала, они бы упали духом, их заели бы грозные “зулумы” (беззакония и жестокости турецкой администрации и рядовых албанцев. – М. Я.), и они все кончили выселением, переходом в другую веру или вымиранием… Сербы в Старой Сербии твердят в виде поговорки: “Да нема Русиjе, не би било крста од три прста!” – кабы не было России, не было бы трехперстного крестного знамения” (4, С. 150-152.).)
В таких условиях в 1902 году было принято решение открыть в Митровице Российское Императорское Консульство. Оно стало первым европейским представительством в городе.
Весной 1903 г. в Митровице побывал русский журналист П. Вожин (П. Дубенский). Какой же предстала Митровица перед привыкшим к европейскому комфорту корреспондентом (Вожин долгое время жил в Париже)? “ВсЈ имело какой-то унылый, серый колорит. По чЈрным горам причудливыми зубцами обступающими отовсюду Миторовицу ползли клокастые разорванные облака. Тишина и безлюдье. […] Город представляет лабиринт узких, грязных, отвратительно мощЈных улиц. ВсЈ носит унылый заброшенный вид. Побурелые от непогоды дома, слепые мутные окошки, отсутствие порядочных магазинов. Кроме консульства и казарм я не видел ни одного европейски построенного дома. ВсЈ жалкие хибарки, мазанки… Базар состоит из ряда грязных “ханов” и “кафе”. […] Помещение консульства – обширный, почти квадратный дом в два этажа, с мансардами и подвалом. Он построен из дикого местного камня, без каких-либо архитектурных затей. Стены солидной толщины, а на окнах железные полосы. ВсЈ грубо и просто. Белые, крашенные известью стены, сосновые, кое-как сколоченные двери и полы.
В верхнем этаже – квартира консула. Здесь всЈ убрано со вкусом образованного светского человека. Гостиная с восточными коврами, столовая, спальня, кабинет. Внизу помещается канцелярия и кавасы (телохранители консула. – М. Я.). Тут всЈ примитивно. Голые стены, кой-какие тахты, недостаток стульев и столов…” (5, 1903. 30 марта.) Вот в этом-то здании было суждено мученически окончить свой земной путь первому русскому консулу в Митровице – Григорию Степановичу Щербине.
… Он родился в Чернигове 17 ноября (здесь и далее даты даны по старому стилю) 1868 г. в семье простого горожанина, столяра по профессии. Гриша был первенцем. Отец, человек мало образованный, дал своим детям – дочери и трЈм сыновьям – превосходное образование.
С детства маленький Григорий отличался поразительным трудолюбием и настойчивостью. В гимназии учился отлично, в совершенстве овладел древними языками. Обучаясь в пятом классе, давал уроки латыни и древнегреческого младшим детям города, помогая небольшими заработками семье. Рано проявившиеся удивительные способности к языкам, вероятно, оказали влияние на выбор жизненного пути.
В 1886 г. Григорий окончил Черниговскую гимназию с серебряной медалью и поступил в московский Лазаревский институт восточных языков, по завершении которого в 1889 г. его принимают на учебное отделение Азиатского департамента МИД. Уже к этому времени он владел арабским, персидским, татарским, армянским, грузинским и турецким языками (на последнем была написана его диссертация). Позднее Григорий Степанович изучил сербский и болгарский языки, албанские наречия. О знании европейских языков говорить не приходится – без этого дипломатическая служба была немыслима.
Через полтора года Щербина был назначен атташе при русском посольстве в Константинополе, затем служил в Ускюбе, выполнял секретную миссию в Египте.
В 1894 г. за содействие работе экспедиции по изучению Мраморного моря Русское географическое общество присудило Щербине серебряную медаль “За полезное дело” и рекомендовало к избранию в действительные члены.
С назначения в 1897 г. вице-консулом в Скутари (нынешний Шкодер в Албании) началась консульская служба Григория Степановича. Здесь русскому представителю пришлось употребить максимум энергии и смелости, чтобы предотвратить переход нескольких тысяч православных албанцев в католичество, к чему их склоняли путЈм подкупов, интриг и запугивания австрийские и папские агенты. При посещении вскоре после этого Петербурга для сдачи дипломатического экзамена Щербина был принят обер-прокурором Св. Синода К. П. Победоносцевым, высоко оценившим действия консула в данном вопросе, имевшем в то время важнейшее политическое и моральное значение.
В сентябре 1901 г. “С.-Петербургские ведомости” поместили заметку из белградской газеты “Глас српства”: “… С тех пор, как назначен русским консулом в Шкодре (Шкодер, Скутари. – М. Я.) г. (господин. – М. Я.) Щ. (так в тексте. – М. Я.), исключительно благодаря его мощной защите, мы, шкодрянские сербы, не имеем повода жаловаться на местное турецкое правосудие. […]
Со времени приезда к нам г. Щ., смело можем сказать, что мы – полновластные хозяева своего имущества. Русский консул защищает нас от тех злодеев-мироедов, которые раньше привыкли жить на чужой счет. Кроме того, русский консул помогает материально здешним беднякам без различия вероисповедания. Он внЈс крупную сумму в городскую кассу для бедных. Он же энергично препятствует переходу православных в магометанство. По его требованию уволен от службы местный полицейский пристав, угнетавший христиан. Обязанные своим благосостоянием русскому консулу, мы приносим сердечное своЈ спасибо ему как великому благотворителю и славянскому патриоту” (6, 1901. 12 сентября.).
Занимая пост вице-консула в Скутари, Григорий Степанович исполнял одновременно обязанности министра-резидента в Цетинье (Черногория). Его деятельность в этой должности получила горячее одобрение и личную симпатию черногорского князя Николая.
Летом 1902 г. Щербина отправился в Россию. Август он провел дома – в Чернигове. Навестил семью, к которой всегда был сильно привязан. Со временем это чувство только возрастало, – сказывались ежегодная длительная разлука и расстояния в тысячи верст. Средний брат окончил юридический факультет Киевского университета и служил во Владикавказе. Григорий Степанович так и не увидел его. А с родителями, сестрой (она вышла замуж и жила не так далеко – в Глухове) и младшим братом, шестиклассником-гимназистом, повидался. Григорий Степанович, можно сказать, содержал семью. На его деньги братья учились в гимназии и университете; благодаря ему был выкуплен небольшой домик на Шоссейной улице, где жила семья. Дом наконец-то отремонтировали. Родители начали “сдавать”. 56-тилетний отец уже едва ходил, от былой силы не осталось и следа. Мать заметно постарела. Григорий Степанович видел, как они за него переживали. Пока их сын находился в Турции, оттуда ежедневно приходили нехорошие известия. Младший сын постоянно зачитывал родителям по их просьбе сообщения из газет. Отец и мать, хорошо помнившие русско-турецкую войну 1877-1878 гг., боялись новой, и им казалось, что их Гриша погибнет одним из первых. Особенно родители заволновались, узнав из газет о нападении албанцев на “имущество русского консула г. Щербины” при перевозке из Скутари в Митровицу.
… А Григорий Степанович все чаще в полном одиночестве бывал в черниговском Троицком монастыре. О чем он размышлял тогда? И почему по дороге в Митровицу он составил в Константинопольском посольстве духовное завещание, в котором просил о погребении в этом монастыре?
Но какие бы мысли не посетили его тогда, можно быть уверенными в том, что он ни сколько не сомневался в верности избранного им пути и не колебался в решимости исполнить свой долг до конца. После его смерти один из русских дипломатов скажет, что Григорий Степанович был счастлив, что ему выпала возможность погибнуть за своих братьев.
Вскоре наступило время прощания. Вопреки всем просьбам и уговорам сына мать проводила его до Киева. Больной отец порывался поехать с ними – едва отговорили. Грозился идти пешком, если его не возьмут в коляску. Через неделю его окончательно разбил паралич…
На вокзале, упав на колени, мать умоляла не ехать сына в Митровицу. Сердце дипломата сжалось в комок, но Григорий Степанович взял себя в руки и произнЈс:
- Я не могу не ехать. Я должен ехать туда. Только там моЈ место. (5, 1903. 4 апреля.)
Григорий Степанович прекрасно представлял все опасности своего нового назначения. Он уже знал о появившихся угрозах смерти в его адрес со стороны албанцев, если он появится в Митровице. Он знал и о том, что арнауты совершили нападение на его имущество, перевозимое из Скутари в Митровицу. Перед отъездом из Чернигова он передал мужу сестры своЈ завещание. Он просил его ходатайствовать перед русским послом в Константинополе И. А. Зиновьевым исполнить две его просьбы. Во-первых, перевезти и похоронить его тело в Чернигове на счет государства за неимением у него средств. Во-вторых, похлопотать об обеспечении средствами родных… Он знал, на что идЈт, и не дрогнул…
В турецкой столице Щербина по дипломатическим документам знакомился с быстро меняющейся обстановкой в Старой Сербии, размышлял о том, какие шаги следует предпринять для умиротворения края, для ограждения мирных селян от бандитов. Хорошо изучивший за долгие годы нравы восточной жизни, он великолепно разбирался во всех ее тонкостях. Щербина не собирался требовать особых прав для христиан или ущемлять права мусульман. Человек высокой культуры, он уважал законные интересы и тех и других, хотя не мог не симпатизировать единоверцам. Он желал, чтобы православные не боялись за свою жизнь из-за того, что албанские разбойники проявляют свой “героизм” в отношении беззащитных. Когда Щербина убыл к месту службы, посол Зиновьев как бы в шутку сказал сербскому послу (знал бы он цену этой “шутке”!): “… Если Щербина погибнет, сербы должны причислить его к своим святым”. Пробыв в Константинополе около трЈх месяцев, в январе 1903 г. Щербина прибыл в Митровицу. На новом посту он пробыл всего 10 недель.
Положение дел на месте как нельзя лучше характеризуют строки одного из частных писем Щербины: “Что сказать о себе? Дожил до вечера. И слава Богу!..” (Там же.) Или: “Я водворяюсь в Митровице с большими трудностями: отношение ко мне албанского населения продолжает быть открыто враждебным и меня предупредили из Посольства о готовящемся против меня заговоре” (письмо от 12 февраля 1903 г.) Опытный дипломат, прекрасный знаток балканской жизни, он чЈтко оценил складывавшуюся обстановку. Православному населению Митровицы угрожала серьЈзная опасность. Австро-венгерские агенты подстрекали мятежных албанцев напасть на город. (1, С. 318.) Щербина потребовал от Порты присылки подкреплений для защиты города.
Очередным формальным толчком к албанским бесчинствам послужил проект реформ для европейских провинций (вилайетов) Турции, предусматривавшем некоторые “послабления” христианам. 1 марта 1903 г. в г. Пече (Ипеке) (Амфитеатров со свойственной литератору выразительной образностью писал: “Арнауты – всюду разбойники и своевольцы, но Ипек – гнездо их буйств, очаг и центр анархии.” (2, С. 92.)) состоялось собрание албанских представителей от всех племЈн. Собрание решительно высказалось против реформ и приняло следующую резолюцию:
Мы протестуем самым решительным образом против принятия на службу в полицию, в судебные или административные учреждения хотя бы одного христианина.
Мы протестуем против учреждения новых русских или других иностранных консульств в Македонии и Старой Сербии.
Мы предупреждаем турецкие власти, начавшие говорить об изъятии у нас оружия, что лучше умрем, чем его отдадим.
Мы не нуждаемся в иных средствах мира и порядка, помимо нашей доброй воли. Мы гарантируем порядок и мир каждому мусульманину или христианину.
Если это наше уверение будет принято, то мы обещаем и на будущее время оставаться верными подданными Султана. (7, 1903. . 4. С. 825.)
Затем албанцы из Митровицы телеграфировали султану, что они не успокоятся до тех пор, пока султан не откажется от введения реформ и не уволит жандармов-христиан. Тем временем, албанцы перешли от слов к делу – последовали убийства христиан, состоящих на службе.
Город Призрен несколько дней находился под страхом албанского нападения. Однако албанцы напали на небольшой городишко Вучетырн, повергнув его разграблению. Турок-каймакам (“глава администрации” города) выдал 12 жандармов-христиан, которых нападавшие увели в Приштину.
17 марта масса албанцев (по разным оценкам, от двух до пяти тысяч вооруженных человек (3, Д. 5654. Л. 1.; 5, 1903. 30 марта.; 1, С. 317.)) осадила Митровицу. Они требовали изгнания русского консула из Митровицы и сербского из Приштины. Комендант города Саид-бей вступил с ними в переговоры. Щербина предполагал, что осаждавшие стараются затянуть время, готовясь на самом деле к ночному штурму. Ему удалось уговорить (с разрешения генерал-инспектора европейских вилайетов Хильми-паши) коменданта прекратить переговоры и силой оружия заставить их отступить от города.
Потеряв убитыми и ранеными около трЈхсот человек, они отступили, рассредоточившись в окрестностях. (3, Там же. Л. 1-2.)
Вечером 18 марта около половины шестого Щербина решил лично удостовериться в сложившейся вокруг города обстановке, а заодно совершить обычную прогулку… Русского консула в тот роковой вечер сопровождали казак Георгий Половин, кавас албанец Джемаил и писарь консульства, житель Митровицы Трифон Попадич. Кроме того, чуть позади шли полицейский и несколько турецких солдат из отряда, отбившего арнаутов от города. По дороге попадались вооруженные солдаты, шедшие, одни – с позиций в город, другие – наоборот. Они, как и полагалось, останавливались и “брали на караул” (отдавали честь) при встрече с иностранным консулом. Где-то в полуверсте от города навстречу попался солдат, несший ружьЈ наперевес. Шагах в десяти справа от Григория Степановича он, поравнявшись с ним, быстро поднял ружьЈ. Щербина решил, что солдат, как это делали его товарищи, собирается отдать честь. Консул поднЈс руку к козырьку и тут понял, что солдат уже прицеливается. Раздался выстрел…
Пуля попала в правый бок и вышла навылет слева. Почувствовав жуткую боль в спине, обессиленный Щербина опустился медленно на землю. Он успел тихо вскрикнуть и сунуть руку в карман шинели, где лежал пистолет. Падая, Щербина промолвил: “Он меня убил”. Солдат выстрелил снова и побежал в сторону осаждавших Митровицу албанцев. Сопровождавшие Щербину открыли огонь по убегавшему, ранили и схватили его.
Григорий Степанович уже не видел всего этого. Страшная рана причиняла немыслимую боль. Лежа на земле, он едва сдерживал стоны и скрежетал сжатыми зубами…
Найти повозку не удалось. Солдаты положили консула на кушаки и шинели и так понесли в консульство. Естественно, что подобная “транспортировка” доставила раненому страшные мучения. На протяжении всего пути по городу до консульства Григорий Степанович не издал ни звука. В помещении он начал метаться и кричать. После оказания первой помощи раненый несколько успокоился. Были вызваны лучшие врачи из Белграда и Константинополя. Состояние Щербины не улучшалось – ранение оказалось слишком тяжелым: была разорвана печень, пуля пробила почку, диафрагму, повредила поясничный позвонок. (Там же. Д. 2021. Л. 66 об-68 об., 74-74 об.)
Григорий Степанович понимал – дни его сочтены. Однако, не желая тревожить родных, он телеграфировал 22 марта сестре в Глухов: “… По милости Божией мне лучше”. А 25 марта – брату во Владикавказ: “Слава Богу, лучше” (5, 1903. 14 апреля.). Сознание же всЈ чаще оставляло его…
Страдания продолжались более недели. Консул скончался в страшных муках в ночь с 26 на 27 марта (с 8 на 9 апреля по новому стилю). [По другим данным он умер 28 марта (10 апреля).] Ему не было и 35 лет…
Появившиеся тогда слухи (имевшие хождение и по прошествии времени) о том, что убийца мстил за погибшего родственника (1, С. 314-319.), или еще более нелепая сплетня, будто Щербина лично стрелял из орудия по осаждавшим, чем и спровоцировал трагедию (8, P. 409.), не соответствуют действительности. Убийца рассказал в тюрьме своему сокамернику как всЈ обстояло на самом деле. Дней за пять до осады города он стоял на посту. К нему подошли несколько соплеменников и сообщили, что через несколько дней нападут па Митровицу. Они сказали, что хотят прогнать полицейских-христиан и убить русского консула. Тогда он поинтересовался, чем их так разгневал консул.
- Ничего он нам не сделал, – был ответ. – Но до сих пор в Митровице не было консулов – не должно быть и в будущем!
Тут у него и появилась мысль убить Щербину:
- … Не беспокойтесь с консулом, если жив буду, я и один расправлюсь. (3, Д. 2021. Л. 80 об.)
То, что нападение на консула стало результатом искусственного разжигания албанского фанатизма подтверждают конкретные факты усиления австрийскими агентами антирусской агитации после того, как стало известно о решении открыть русское консульство в Митровице. Они открыто подстрекали албанцев и турок убить консула, как только он появится в городе. (6, 1902. 18 сентября.) Временно возглавивший митровицкое консульство В. Ф. Машков докладывал летом 1903 г. в Посольство в Константинополе об обстоятельствах трагедии: “Первая весть о предположенном открытии здесь русского Консульского учреждения особенного впечатления на мусульман не произвела. Движение зародилось значительно позже и мало-помалу, впоследствии приняло свои серьЈзные размеры. По всеобщему убеждению, подтверждаемому, как имевшимися у меня ещЈ в Ускюбе, так и собранными здесь, на месте, сведениями, толчок возбуждению был дан извне.
Уже с давних пор посредником между австрийским консульством в Ускюбе и швабскими (т. е. австрийскими. – М. Я.) прозелитами в Старой Сербии служат католический патер в Фризовичах и кавас названного консульства Бекир. Эти господа чуть не с каждым поездом (т. е. 3 раза в неделю) прибывали в Митровицу, первый, якобы, для исполнения треб, хотя в городе всего семь католических семейств, а второй – под видом доставления австрийской почты, которую, однако, здесь никто не получает.
Как первый, так, особенно, второй, Бекир, неоднократно и публично, даже по кафейням, возбуждали мусульман не допускать нашего сюда представителя. […] Невозможно, конечно, допустить, чтобы все эти махинации низших австрийских агентов велись по их собственной инициативе. […]
И так искусственно созданное против нашего консульства возбуждение приняло особенно острые формы после разгрома нападавших на Митровицу арнаутов, – разгрома, виновником коего, дирижируемое таинственной, но умелой рукой, общественное мнение стало считать нашего агента”. (3, Л. 198-198 об., 199 об.)
А вот, что писал из Солуни упомянутый выше Вожин: “Бедные сербские учителя народных школ, еле пробивающиеся с копейку на копейку, немедленно собрали между собой 200 франков на постройку памятника Щербине в Митровице или другом городе Старой Сербии. Их роскошные венки, цветы наполняют теперь солунскую церковь Пантелеймоновского монастыря…
Это общий славянский порыв, хоть чем-то помянуть, отблагодарить угасшего русского деятеля. Его разделяют и болгары. Не то в так называемом “европейском” населении Солуни… Среди евреев, греков, мусульман, левантинцев-католиков – глубокое, тупое равнодушие. Злодейское нападение называют “инцидентом”, обвиняют Щербину в ненужной храбрости, желают полного забвения его имени…”
Скорбное известие о смерти Щербины болью отозвалось в Сербии. Известный сербский учЈный Йован Цвиич в статье памяти героя писал: “Всякий раз, когда я беседовал со Щербиной, всякий раз, когда я о нЈм думал, у меня являлась мысль, что он должен сыграть выдающуюся роль. Это был человек с чрезвычайно широкими взглядами, редкой энергии и вполне преданный своей высокой миссии. Это был необыкновенный консул; он выделялся не только своим умом, но поражал всех своей сердечностью, верой, своей тЈплой славянской религиозностью. Щербина прекрасно владел сербским языком, основательно изучил литературу, касающуюся Балканского полуострова, его историю и географию.” (9, 1903. 13 апреля.) Посмертно, в 1904 г., Г. С. Щербина был избран почетным членом Сербского литературного общества.
(По свидетельству современников, Григорий Степанович оставил архив с огромным количеством бумаг, касающихся совершенно разных – от политики до географии – вопросов. Где они? Четыре года поисков в московских архивах ни к чему не привели.)
Ранним утром гроб с телом Щербины вынесли из консульства. Его сопровождали Призренский митрополит, девять священников, сербские консулы из Ускюба и Приштины, множество турецких офицеров и чиновников. Девять офицеров несли ордена покойного. Было дано пять пушечных выстрелов. Гроб внесли в вагон, обитый черной материей.
Так, 4 апреля 1903 г. Г. С. Щербина отправился в свой последний путь… Долгий скорбный путь домой… Из Митровицы через Салоники, Константинополь и Одессу в Чернигов…
На родину прибыли 12 апреля (25 по н. с.). В скорбном молчании на вокзале застыло бескрайнее людское море. В это хмурое пасмурное утро здесь собрался, наверное, весь город. Семья консула была здесь же. Не было лишь отца. Парализованный, бессильный, он дожидался гроба на ступенях дома, где родился его сын…
Похороны состоялись в Троицком монастыре, в стенах которого так много времени проводил Щербина в дни последнего своего пребывания в России. Было шесть часов вечера. Моросил дождик – будто сама природа плакала над усопшим…
На могиле воздвигли крест привезенный из Митровицы…

* * *
Спустя годы черниговский губернатор Е. К. Андреевский вспоминал о том, что, оказывается с Щербиной был знаком о. Иоанн Кронштадский: “Отец Иоанн Кронштадский, познакомившись с ним во время бытности его на учебной службе в Азиатском департаменте МИД, пришел в крайний восторг от всевозможных его качеств; он, при первой же встрече со мной, не мог найти слов для выражения по его адресу самой высокой похвалы и, затем, каждый раз при свидании со мной, во-первых, непременно вспоминал о нем, а во-вторых, кроме того, что торопился рассыпаться в самых сердечных похвалах ему, высказывал по отношению к нему самые лучшие пожелания свои.
- Ну уж, говорил о. Иоанн, и земляк же у Вас черниговский Щербина, вот воистину достойный человек, пошли ему Господи во всем добра и счастья, редкость, а не человек.
Как-то о. Иоанн, или знал, или, можно сказать, видел насквозь то удовольствие, которое Григорий Степанович испытывал неизменно в деле оказания помощи малоимущей братии, и это покойный Кронштадский добрый пастырь особенно превозносил”. (10, С. 288-289.)

* * *
В 1928 г. в Косовской Митровице от имени горожан и офицеров гарнизона был поставлен памятник Григорию Степановичу. На памятнике был портрет консула и указаны даты его жизни. (11, С. 186.) В годы Второй мировой войны памятник пострадал, а ныне уничтожен албанскими боевиками в ходе натовской агрессии против Сербии и изгнания сербов из Косова и Метохии после 1999 г.
Когда-то В. В. Розанов написал о гибели адмирала Нахимова: “Так мы потеряли и приобрели героя в этот день. Славна смерть славных. Мы напрасно оплакиваем их. Мы умираем именно так, как нужно”. В судьбе Григория Степановича удивительно переплелись все беды прошедшиеся в XX веке по бескрайним просторам России и небольшой территории Сербии. Две мировые войны, уничтожение многовековой государственности. Но сербы еще воевали! Мы же сдались без боя, но главное, предали сербов, никогда не стрелявшим нам в спину. И, возможно, еще доживем до сдачи Белоруссии… Неужели мы это заслужили??? Неужели за это принял Щербина мученическую смерть???
1997-2004 гг.

Список литературы
Батаковић Д. Погибиjа руског консула Г. С. Шербине у Митровици 1903. године. // Историjски часопис. Кн. XXXIV. Београд, 1987.
Амфитеатров А. Страна раздора. Балканские впечатления. С.-Пб., 1907.
Архив Внешней Политики Российской Империи. Ф. 180. Посольство в Константинополе. Оп. 517/2. Д. 2021.
Башмаков А. Болгария и Македония. С.-Пб., 1903.
“Новое время”.
“С.-Петербургские ведомости”.
“Русский вестник”.
Malcolm N. Kosovo. A short history. N.Y. 1999.
“Правительственный вестник”.
“Русская старина”.1916. Т. 168. . 11.
Маньковская Г. Л. Дипломат Щербина. // “Вопросы истории”. 1985. . 7.

Опубликовано (частично): “Югославянская история в новое и новейшее время”. – Москва, 2002. – Журнал “Родина”. – Москва, 2003. – . 8.

В будущем году исполнится ровно 130 лет независимости славянской православной Болгарии – независимости, завоеванной русскими штыками и русской кровью. А решающей победе русского оружия в той войне с Турцией наступает юбилей. Именно в ноябрьские дни 1877 года пала османская твердыня Плевна.

«Всем Нашим любезным верноподданным известно то живое участие, которое Мы всегда принимали в судьбах угнетенного христианского населения Турции. Желание улучшить и обеспечить положение его разделяет с Нами и весь Русский народ, ныне выражающий готовность свою на новые жертвы для облегчения участи христиан Балканского полуострова.

Кровь и достояние Наших верноподданных были всегда Нам дороги; все царствование Наше свидетельствует о постоянной заботливости Нашей сохранять России благословения мира. Эта заботливость оставалась Нам присуща в виду печальных событий, совершившихся в Герцеговине, Боснии и Болгарии. Мы первоначально поставили Себе целью достигнуть улучшений в положении восточных христиан путем мирных переговоров и соглашения с союзными дружественными Нам великими европейскими державами. Мы не переставали стремиться, в продолжении двух лет, к тому, чтобы склонить Порту к преобразованиям, которые могли бы оградить христиан Боснии, Герцеговины и Болгарии от произвола местных властей. Совершение этих преобразований всецело вытекали из прежних обязательств, торжественно принятых Портой пред лицом всей Европы. Усилия Наши, поддержанные совокупными дипломатическими настояниями других правительств, не привели однако к желаемой цели. […]

Исчерпав до конца миролюбие Наше, Мы вынуждены высокомерным упорством Порты приступить к действиям более решительным…»

Эти слова, объяснявшие причины объявления Россией войны Османской империи, прозвучали для всего мира в манифесте Царя Александра II от 12 (24 н.ст.) апреля 1877 года.

Началу войны предшествовали восстания славян Болгарии и Боснии против турецкого владычества в 1875-1876 гг. – восстания, подавленные с особой жестокостью, не вызвавшей, впрочем, возмущения у т.н. цивилизованных государств Запада. Россия тщетно пыталась мобилизовать против Турции широкое общественное мнение Европы, взывая к чувствам не только христианской солидарности, но и общечеловеческой гуманности. Но Европа была глуха.

В тогдашней России уже активно действовало революционное подполье, вовсю фрондировали против самодержавия салоны либеральной публики. Но дело освобождения балканских славян из-под иноземного и иноверного гнёта воспринималось во всех слоях русского общества как дело глубоко патриотическое и справедливое. Когда в 1876 году Сербия и Черногория, недостаточно подготовившись, всё же решили объявить Турции войну, Россия послала на помощь югославянским княжествам своих добровольцев. В обществе организовывались комитеты помощи и поддержки борющимся славянским братьям.

Российская власть находилась в сложном положении. Ведь за двадцать с небольшим лет до этого в аналогичной ситуации, также заставившей Россию начать войну против Турции, либеральная Европа оказалась не на стороне угнетённых христианских меньшинств Османской империи, а на стороне последней. И война закончилась поражением России. Не повторится ли история на этот раз, не возникнет ли снова общеевропейский фронт против России? Этим объяснялись долгие колебания императора Александра II. И всё-таки Россия, уже освободившаяся к тому времени от позора крестьянского рабства, приняла вызов.

«Борьба с восточным врагом обратилась для России сперва в защиту христианской веры, а в последующие века в освобождение угнетённых единоверцев и единоплеменников. И тот же освободительный характер приняла и самая большая из её войн с врагом западным. Всё это сообщает войнам, ведённым Россией, характер, совершенно отличный от войн, ведённых другими народами, и придаёт им отпечаток той высшей гуманности, за которую на этом свете не существует человеческой награды, – писал выдающийся русский военный историк А.А.Керсновский. – Русский офицер и русский солдат полагали свою душу «за други своя»… И если бы удалось собрать в один сосуд всю кровь, пролитую ими на протяжении веков на полях Германии и Франции, Галиции и Польши, в горах Болгарии и Армении, то единственной надписью на этой чаше могло бы быть: «Не нам, не нам, а имени Твоему»».

В войне 1877-78 гг. выдвинулись новые герои-полководцы Русской армии. Решающая стратегическая роль в окончательном разгроме турок принадлежала Передовому отряду под командованием генерал-адъютанта (будущего фельдмаршала) И.В.Гурко. Но подлинным народным героем этой войны стал Михаил Дмитриевич Скобелев, прозванный «Белым генералом». Частенько «он выезжал на белом коне, в белом кителе и белой фуражке, представляя отличную цель для противника. Действовал так не из бахвальства, а приучая войска к храбрости и по необходимости лично производя рекогносцировку местности», – пишет о нём А.Шикман в биографическом справочнике «Деятели отечественной истории» (М., 1997). Он проявил блестящие боевые качества ещё при покорении Средней Азии, став генералом в 33 года. Одновременно с этим он приобрёл массу недоброжелателей среди военных карьеристов не только своими качествами, но и своей независимой позицией и отсутствием всякого низкопоклонства перед вышним начальством. Скобелев определённо занимал весьма либеральные и славянофильские позиции, а по некоторым данным – даже симпатизировал революционерам-народникам. Для тех же, кто нюхнул с ним пороха, он был, по старому русскому определению, «слуга Царю, отец солдатам».

Пренебрежение высшего командования к Скобелеву выразилось в том, что ему вначале даже не дали штатную должность, и Скобелев пошёл на войну простым добровольцем, хоть и в генеральском чине. Он стал «неформальным вождём» русского воинства в тяжёлых боях под Плевной. Только тогда ему наконец-то согласились поручить… дивизию.

Вот ряд эпизодов, описанных Василием Ивановичем Немировичем-Данченко (старший из пяти братьев, одним из которых был выдающийся драматург), известным писателем, бывшим корреспондентом на той войне:

«Любовь солдат к нему была беспримерна.
Раз шел транспорт раненых. Навстречу ехал Скобелев с одним ординарцем. Желая пропустить телеги с искалеченными и умирающими солдатами, он остановился на краю дороги…
- Скобелев… Скобелев! – послышалось между ранеными.
И вдруг из одной телеги, куда они, как телята, свалены были, где они бились в нечеловеческих муках, вспыхнуло «ура»… Перекинулось в другие… И какое «ура» это было! Кричали его простреленные груди, губы, сведенные предсмертными судорогами, покрытые запекшейся кровью!..
После одной из рекогносцировок едва-едва идет солдат, раненный в голову и грудь. Пуля прошла у него под кожей черепа. Другая засела ниже левого плеча. Увидев генерала, раненый выпрямляется и делает «на плечо» и «на караул!». Совершенно своеобразное выражение солдатского энтузиазма.
Офицера, смертельно раненного, приносят на перевязочный пункт.
Доктор осматривает его – ничего не поделаешь… Конец должен наступить скоро.
- Послушайте, – обращается несчастный к врачу… – Сколько времени мне жить?
- Пустяшная рана, – начал было тот по обыкновению.
- Ну… довольно… Я не мальчик, меня утешать нечего. Сам понимаю… Я один – жалеть некому… Скажите правду, сколько часов проживу я?
- Часа два-три… Не нужно ли вам чего?
- Нужно.
- Я с удовольствием исполню…
- Скобелев далеко?..
- Шагах в двухстах…
- Скажите ему, что умирающий хочет его видеть…
Генерал дал шпоры коню, подъехал. Сошел с седла… В глазах у раненого уже затуманилось…
- Как застилает… Генерал где?.. Не вижу.
- Я здесь… Чего вы хотите?
- В последний раз… Пожмите мне руку, генерал. Вот так… Спасибо!..
Под Плевной – умирающий офицер приподымается…
- Ну, что наши?..
- Отступают…
- Не осилили?
- Да… Турков тьма-тьмущая со всех сторон…
- А Скобелев – цел?
- Жив…
- Слава Богу… Не все еще потеряно… Дай ему…
Опрокинулся и умер с этой молитвой на губах за своего вождя…»

Сильная крепость Плевна, обороняемая сначала 25-тысячной (потом её численность возросла до 50 тысяч) турецкой армией под командованием Осман-паши, закрывала русским войскам возможность вести глубокие стратегические операции. Плевна стала бельмом на глазу у нашего командования. Трижды в течение лета 1877 года предпринимали наши штурм Плевны, и всякий раз неудачно.

Последний штурм – 30 августа (11 сентября н.ст.) был особенно кровопролитным. Русские войска под личным предводительством Скобелева всё-таки взяли у турок укрепления, бывшие ключом к Плевне, но… высшее командование решило пожертвовать победой, коль скоро это победа Скобелева. Его отряду не дали необходимых подкреплений для развития успеха…

Тем не менее, все эти штурмы не прошли даром. Плотно осаждённая в Плевне турецкая армия слабела с каждым днём. И вот, после того, как ею была предпринята неудачная попытка вырваться из кольца блокады, она, наконец, положила оружие. Случилось это 28 ноября (10 декабря н.ст.) 1877 года.

Путь на Стамбул – древний Константинополь – был открыт. Но тут в дело вмешалась европейская дипломатия, заставившая Россию прекратить войну уже на самой окраине Царьграда. Политические итоги во многом перечеркнули военную победу России. Правда, болгары, наконец, получили собственное государство, но под формальным протекторатом Турции (полная независимость была провозглашена только в 1908 году) и с пришлой немецкой династией во главе. Но Россия не приобрела практически никаких материальных выгод.

Впрочем, это ещё больше оттеняет тот общечеловеческий смысл побед, которые одерживала Россия. В памяти болгар навсегда остался Белый генерал, ведущий русские войска в атаку за свободу братского народа…

Анна Федоровна Аксакова (1829–1889) — старшая дочь поэта Ф. И. Тютчева. Родилась и воспитывалась она в Мюнхене‚ где ее отец состоял на дипломатической службе. В Россию Анна Федоровна переехала вместе со всей семьей‚ когда ей было уже 18 лет. В последнем письме к Анне, адресованном в Мюнхен в 1845 году, Ф. И. Тютчев писал: “Льщу себя надеждой, что с Божьей помощью ты найдешь в России больше любви, нежели где бы то ни было в другом месте… И когда потом ты сама будешь в состоянии постичь все величие этой страны и все доброе в ее народе, ты будешь горда и счастлива, что родилась русской”.
Эти слова поэта полностью оправдались. Анна Федоровна приехала в Россию, не зная языка и обычаев страны, но очень скоро прониклась верой в исторические судьбы России и особенно глубоко приняла православие. В 1853 году она поступила ко двору в качестве фрейлины цесаревны‚ а затем императрицы Марии Александровны‚ жены Александра II. С 1858 года Анна Федоровна была воспитательницей младших детей Александра II — Марии‚ Сергея‚ Павла. В 1866 году она стала женой Ивана Сергеевича Аксакова (1823–1886), известного публициста-славянофила.

1878 год

Летом 1878 года мы, как всегда, переехали на дачу. Это лето сильно отличалось от прежних — 1876 и 1877 годов. Лето 1876 года было отмечено лихорадочной, бурной деятельностью, вызванной в России сербской войной, отправкой тысяч добровольцев, которые все являлись в Славянский комитет просить средства для отправки на театр военных действий, так что любое событие, волновавшее тогда страну, откликалось на нашей маленькой даче, обыкновенно такой тихой и покойной. Лето 1877 года памятно нашим поражением под Плевной, героическими усилиями наших солдат на Шипке. Все лето прошло в беспокойном напряжении и тревогах.
Теперь война закончилась. Мужество и сверхчеловеческие усилия русской армии, знаменитый переход через Балканы в разгаре зимы привели русскую армию к стенам Константинополя и вынудили турок подписать Сан-Стефанский мир29, фактически уничтоживший присутствие Турции в Европе и обеспечивший свободу большей части славян, страдавших от турецкого ига. Но вот новая кампания выдавливания, предпринятая европейской дипломатией, пытается вырвать у России плоды победы, оплаченной ценою стольких жертв, страданий и крови. Открывается Берлинский конгресс, и, несмотря на обстановку секретности, в которой принимаются его решения, каждый день иностранные газеты доносят до нас глухое эхо обид, наносимых России неслыханной агрессивностью Англии, вероломной тактикой Австрии, поддерживаемых под ручку ловким маккиавелизмом “почтенного биржевого игрока”30, который, прикрываясь внешне благожелательной по отношению к России политикой, твердо и неуклонно ведет дело к тому, чтобы она своей рукой подписала договор, лишающий ее всех преимуществ, геройски завоеванных ценой оружия.
Трудно передать в подробностях все тяжелые впечатления, которые нам пришлось пережить этим скорбным летом. Читая иностранные газеты, полные наглого ликования по поводу каждой уступки, вырванной Европой у представителей русских интересов31 благодаря их безволию, глупости и, возможно, предательству, мы чувствовали, как краска стыда заливает нас. Все противоречивые слухи о постыдных договоренностях, в реальность коих мы не хотели верить, держали нас в постоянном напряжении. Дни проходили в ожидании новых телеграмм, в обсуждении их на все лады, даже ночами не спалось из-за беспрерывных мыслей обо всем этом. Лето выдалось холодное, дождливое. Состояние природы вполне отвечало нашему душевному расположению.
Чтобы лучше понять то, что происходило с нами, и особенно что делалось в душе моего мужа, надо перебрать события трех последних лет, распространившееся в России впечатление от первых слабых попыток освобождения славянских народов, ужас и негодование, испытанные нами при страшном известии о зверствах в Болгарии, всеобщая симпатия и горячие отклики по всей стране в ответ на циркуляры моего мужа, распространявшиеся через славянские комитеты в огромном количестве, неодолимый порыв, последовавший за этими воззваниями, появление Черняева и русских добровольцев в Сербии, напряженное состояние неопределенности перед неравной битвой, когда народ, мало искушенный в военных делах, воодушевленный присутствием нескольких русских генералов-добровольцев, в течение четырех месяцев давал отпор турецкой армии, вчетверо превосходившей его числом. Поражение при Дунихе, голос русского царя, вмешавшегося наконец в неравную битву, чтобы предупредить последнюю кровавую месть Турции. Наконец, появление Государя в Кремле, его речь, принятая с горячим энтузиазмом всей Россией, которая уже давно с тревогой наблюдала за своим главой и представителем, колеблющимся и не решающимся вести Россию согласно ее историческим судьбам. Потом снова тяжелое время ожиданий, новые уловки вследствие прискорбного влияния прозападной петербургской партии. И наконец, после тысячи колебаний, после бесполезных константинопольских конференций, внезапное решение, принятое царем, — объявление войны в Кишиневе 12 апреля, прекрасно подготовленная кампания, славный переход через Дунай, легендарные подвиги наших моряков, потом наши страшные неудачи под Плевной, ужасное время ожиданий и, наконец, падение Плевны, славный переход в разгар зимы через Балканы, превосходящий все героические подвиги такого рода, известные в древней и новой истории, появление наших войск у стен Константинополя, слухи о занятии ими этого города, имеющего отношение к историческим судьбам России. Потом вдруг это внезапное, необъяснимое поражение и, наконец, тупиковый, постыдный Берлинский конгресс. Каковы были чувства тех, кто вложил всю душу и силы, идя по пути самых главных жизненных интересов России, в ту минуту, когда поставлены на карту всё ее историческое прошлое и настоящее, как можно было наблюдать и не страдать при виде того, как на их глазах великое дело предано из-за глупости и вероломства худших их представителей.
Мой муж глубоко переживал происходящее; по регламенту славянского общества он должен был вести публичное собрание, и он размышлял, воспользоваться ли ему этим случаем, чтобы выразить в своей речи протест от лица тех в России, в ком остались еще чувства патриотизма и национальной чести. Он посоветовался со мной и сказал, что знает: если он произнесет речь, соответствующую его душевному состоянию, то его вышлют из Москвы, тем самым он лишится места в банке и мы останемся без средств к существованию, поэтому он может решиться на такой поступок только с моего согласия. Я ответила, что с теми средствами, что мы имеем, мы можем прожить два года в деревне или в провинциальном городе, где можно мало расходовать и соблюдать строгую экономию, а через пару лет обстоятельства, возможно, переменятся, так что, на мой взгляд, мы можем рискнуть подвергнуться ссылке.
Если раньше мне случалось советовать мужу быть сдержаннее в выражениях политических убеждений, которые ему приходилось высказывать в ответ на двойственные и непоследовательные действия нашего злосчастного правительства, то в настоящем случае я живо ощущала, что для исторического сознания России будет полезно услышать честный, неподкупный и мужественный голос, протестующий против постыдного безволия властей. Конечно, это будет голос вопиющего в пустыне, он не изменит хода событий и его скоро грубой силой заставят замолчать, но, несмотря на одиночество и отсутствие материальной поддержки, этот голос, протестующий против несправедливости, явится нравственным поступком, который принесет свои плоды в будущем. Я глубоко убеждена, что каждый независимый поступок подготовляет почву, на которой будущие поколения взрастят свободу, что стране для обретения свободы нужны не столько либеральные учреждения, сколько честные, независимые характеры и гражданские поступки.
Итак, мой муж написал речь. Я хотела выбросить из нее некоторые чересчур острые выражения, хотя в глубине души сочувствовала каждому слову. Но мой муж остался непреклонен, как и все писатели, когда дело касается их пера. Речь была произнесена 22 июня в Москве перед весьма малочисленной публикой, потому что в городе в это время уже никого не было. Из наших друзей и знакомых присутствовали графиня Соллогуб, Евреинова, князь Николай Мещерский, Владимир Соловьев32. Редактор “Гражданина” Пудекевич, оказавшийся в Москве, предложил моему мужу напечатать речь в его газете и забрал с собой один экземпляр. Николай Мещерский сказал: “Когда я слушал речь, у меня было такое чувство, будто открылся кран и потекла вода, эта речь дала выход чувствам и впечатлениям, живущим в каждом сердце”.
Речь была произнесена 22 июня, соглашение на Берлинском конгрессе было подписано только 13 июля и опубликовано 15-го. Обо всем, что происходило между этими двумя датами на Берлинском конгрессе, мы узнавали только из газетных сообщений, основанных скорее на предположениях, чем на достоверных фактах, поскольку конгресс проходил в обстановке строжайшей секретности и полного молчания. Государь поступил разумно, не утверждая до времени решений конгресса, и общественное мнение могло вслух обсуждать и бранить эти решения, не посягая на монаршую волю, которая еще не высказалась по этим сложным вопросам. Таким образом, мой муж мог считать себя вправе взять на себя такую смелость, не оскорбляя Государя. Ему было бы тяжело промолчать ввиду той роли, которую Славянский комитет в его лице играл во всем этом большом восточном кризисе, когда общественное мнение обрело в Славянском комитете, можно сказать, орган для выражения своих задушевных мыслей и доведения своих пожеланий и опасений до ушей правительства. Мой муж получал отовсюду письма с призывами высказать свою позицию. Его спрашивали, почему он молчит в такой момент, когда вся русская Россия с трепетом следила за дебатами, на которых обсуждалась ее будущая политика, ее положение в Европе, ее честь во взаимоотношениях Западной Европы и славянского мира, судьба преимуществ, с таким трудом завоеванных ценой кровавых жертв и беспримерных побед; она должна отдавать себе отчет в том, что все ее столь серьезные интересы переданы в руки старика, князя Горчакова, наполовину впавшего в детство, для которого его общеизвестное тщеславие всегда стояло выше серьезных соображений и патриотических чувств, и хитрого мошенника, старающегося из каждого дела извлечь личную выгоду, графа Шувалова, который гораздо больше озабочен тем, чтобы снискать милость Европы, чем постоять за интересы своей страны, и который бесстыдно заявляет, что для него не существует национальностей, а есть просто порядочные люди.
Мой муж не питал ни малейших иллюзий относительно того, что его речь могла бы повлиять на ход событий. Реакция Петербурга на национальное движение, захватившее и увлекшее на мгновение в свой мощный поток даже правительство, эта реакция была слишком единодушной в правительственных и административных сферах, чтобы наша бедная печать, вечно лавирующая и связанная по рукам и ногам и тем не менее являющаяся единственным рупором общественного мнения в стране, не имеющей конституционного представительства, могла бы бороться с направлением, отстаивающим мир ценой любых уступок и любого позора. Весь этот круг высших петербургских сфер устал от существующего положения вещей, нарушившего привычное для него праздное и роскошное существование; он в страхе и ненависти отвернулся от трудностей, столкнувших его лицом к лицу с суровой реальностью жизни. Национальная честь, исторические судьбы России — какие абстрактные пустяки для людей, которые должны три раза в день сидеть за доброй трапезой с трюфелями и шампанским, должны вечером ехать в свою ложу, слушать итальянцев или французов, и которые почитают своим долгом мчаться во весь опор на Парижскую выставку. И лишиться всего этого — ради чего и ради кого?! Ради ничтожных славян, да еще забитых и позволяющих уничтожать себя и не заявляющих протеста ни в одной французской или немецкой газете!
Такое направление мыслей господствовало в Петербурге. Печати было дано указание молчать либо писать в духе правительственных решений. Голос моего мужа был только отдельным и бесполезным протестом, бесполезным с практической точки зрения, но только не с нравственной, потому что там, где дело касается совести, каждый честный гражданский поступок принесет в будущем плоды, и, конечно, было необходимо, чтобы неподкупный голос возвысил свой протест от лица всей народной православной России против постыдного безволия России официальной и подлого предательства ею Болгарии.
После произнесения речи мы еще долго не знали, достигла ли она ушей официального Петербурга и какое имела действие.
Муж, как всегда, полагал, будто его речь останется незамеченной и не будет иметь для него никаких последствий. Муж послал один рукописный экземпляр Победоносцеву для передачи Цесаревичу и еще несколько экземпляров друзьям и знакомым в Петербург. “Гражданин”, напечатавший эту речь в № 23–24, был конфискован, прежде чем его успели разослать подписчикам, и деятельность газеты была в административном порядке приостановлена на три месяца.
7 июля муж получил письмо от министра внутренних дел Тимашева, в котором содержалось предупреждение, что вследствие Высочайшего повеления ввиду недопустимых выходок представителя Славянского комитета в Петербурге Васильева отныне славянским комитетам запрещается посылать денежную помощь в славянские страны иначе, как через посредничество русских консулов, аккредитованных в этих странах.
28 июля муж вернулся обедать из города поздно. Он рассказал, что был вызван к генерал-губернатору князю Долгорукому, который передал ему Высочайший выговор по поводу его речи, прочитанной 22-го, речи, совершенно обойденной молчанием, так что даже в Москве о ней не знал никто, в том числе Долгорукий, который тут же попросил у моего мужа экземпляр, а также главный полицмейстер Арапов и наш квартальный надзиратель, которого срочно поместили в нижнем этаже дома, где мы жили, чтобы он мог следить за деятельностью Славянского комитета. И на этот раз деспотическая система Российской империи, изрядно смягченная русским “авось” и славянским добродушием, совершенно не сработала. Понадобилось внушение из Петербурга, чтобы пустить вошь в голову нашей патриархальной московской администрации, которая сама бы никогда не додумалась до того, что держава в опасности из-за того, что г-н Аксаков в один жаркий и пыльный день высказал свой образ мыслей перед двумя или тремя десятками особ, вынужденных в силу каких-то обстоятельств проводить лето в Москве, вместо того чтобы дышать свежим воздухом в деревне. Так что речь осталась бы неизвестной для основной части общества, если бы не добрая услуга самой администрации, которая своими гонениями всегда подчеркивает каждое слово и каждый поступок моего мужа. О деятельности моего мужа вообще можно сказать, что его убеждения — листок, исписанный симпатическими чернилами, секрет коих мало кому известен, и роль химического проявителя взяло на себя как раз правительство, выставляя для поучения публики черты, без него так и оставшиеся бы непонятными для толпы. Но в ответ на каждое притеснение и гонение речи моего мужа распространялись со стремительной быстротой. Небольшое количество печатных экземпляров, изъятое при запрете, продавали или давали почитать за баснословную цену. Сотни рукописных копий ходили по России. Молодежь выучивала эти речи наизусть.
Долгорукий спросил мужа, что он скажет в ответ на Высочайший выговор, который датирован 4 июля. Муж ответил, что он только может принимать его с прискорбием и что ввиду того, что правительство не разделяет, по-видимому, его воззрение на Берлинский трактат, то он смотрит на выговор как на очень милостивую меру, что можно было ожидать худшего. Я привожу эти слова, потому что они были истолкованы недоброжелателями моего мужа в том смысле, будто муж насмехался над выговором, будто он сказал Долгорукому, что это уже седьмой выговор (на самом деле он получил всего три) за его жизнь и что для него это безделица.
Дело в том, что я сама была удивлена: если Государь ознакомился с речью и если он действительно стал на путь уступок, требуемых от России на Берлинском конгрессе, он принял не слишком строгие меры к одиночке, осмелившемуся крикнуть ему: вы заблуждаетесь, вы стали не на тот путь. Я знала, что Государь был очень рассержен, он делал упреки моей сестре Дарье за ее переписку со мной, о содержании которой мог знать только благодаря перлюстрации. Я, впрочем, знала, что наши письма читают, к тому же было несколько писем моего мужа, в которых он в сильных выражениях писал о политической обстановке и пагубных последствиях для России решений Берлинского конгресса. Раз уж Государь стал на путь совершенно антинародной политики, то голос моего мужа должен был для него становиться все более невыносимым. Я также не разделяла благодушия мужа, полагавшего, что выговор будет для нас единственным наказанием за его речь. Увы, мои опасения скоро оправдались. Во вторник, 11 июля, мужа снова вызвал к себе Долгорукий и объявил, что по Высочайшему указанию он лишен полномочий председателя Славянского комитета. Это было сильным ударом для мужа: его лишили деятельности, в которую он вложил всю душу, и вынудили отойти от дела, самого дорогого для него.
14-го был созван совет комитета и принято освобождение моего мужа от полномочий председателя, и временно они были возложены на его помощника — Попова.
Я не могу точно передать, что там произошло. Протокол заседания по оплошности либо по злому умыслу был так двусмысленно отредактирован, что послужил поводом для недоброжелателей усмотреть в нем неприличную выходку Славянского общества, тем более что в нем содержались выражения от лица общества благодарности моему мужу за его деятельность на посту председателя. Попов и несколько других членов комитета Славянского общества уже давно были недовольны моим мужем. Не удивлюсь, если эти господа потихоньку делали все, чтобы добиться закрытия общества и устранения моего мужа, потому что они понимали, что пока во главе общества будет мой муж, член комитета, живущий в Москве, в том же доме, где помещается Славянский комитет, его влияние будет неизменным и он всегда будет центром и душой общества. Так что, возможно, протокол был отредактирован именно с такой задней мыслью, чтобы отстранить от дел моего мужа и вызвать закрытие общества. Так оно и случилось, но верных доказательств относительно виновников у меня нет.
Муж вернулся в Волынское немного расстроенный. Он сказал, что самым тяжелым в заседании было для него выслушивать банальные выражения благодарности от Попова, те самые, которые потом ему же поставили в вину.
Прошла еще неделя. Моя сестра Екатерина вернулась из своей усадьбы, Владимирской губернии, она собиралась ехать в Петербург посоветоваться с доктором Красовским о здоровье. Она приехала 21-го, и я 22-го поехала в город, чтобы повидаться с ней. Вечером мы вместе с мужем вернулись в Волынское. 23-го, в воскресенье, в 8 часов утра я только встала, а муж еще был в постели, и тут подъехал фельдъегерь — мужа вызывал к себе генерал-губернатор. В 4 часа утра он послал фельдъегеря на нашу московскую квартиру, но поскольку мужа не оказалось, он отправил посыльного в деревню, который и застал моего мужа еще в постели.
– Ну, на сей раз, дорогой, это ссылка! — сказала я.
Однако муж бы непоколебим в своей вере в долготерпение Государя. Я поехала в город вместе с ним, муж отправился к генерал-губернатору, я пошла к обедне, а после дожидалась мужа у сестры. Ожидание затянулось; завидев мужа, я выбежала на лестницу:
– Ну что, мой друг, кто оказался прав?
– Ты, — ответил он, — меня высылают в имение мое или жены, каковых на карте России не имеется.
Действительно, обстоятельства вынудили нас три года назад продать наши земли. Те же обстоятельства заставили моего мужа пойти служить в банк. Его служба давала нам средства к существованию. Однако у нас были средства на скромную жизнь в течение двух лет, а за два года многое могло перемениться, особенно в России, где всегда семь пятниц на неделе. В первую минуту мне показалось даже забавным оказаться жертвой анахронизма, получив приказ о ссылке в несуществующие имения только за то, что пытались помочь правительству. Забавно быть высланными в наше время подобно тем историческим лицам, о которых мы читали как о чем-то особенном в “Архиве” Бартенева и в “Старине”. Но куда нам было ехать? Муж возразил милейшему маленькому князю, что ни у него, ни у жены нет имений.
– Что ж, — ответил князь, — постарайтесь устроиться у кого-нибудь из родных или друзей, потому что, если я доложу в Петербург, что вам некуда ехать, вас вышлют в Архангельск, а это еще хуже.
Муж попросил несколько дней на размышления. Моя сестра сказала:
– Поезжайте в Варварино (усадьба во Владимирской губернии, откуда она только что приехала).
До Варварина от станции железной дороги надо добираться 50 верст по очень дурной дороге. Я боялась, что мужу там покажется слишком одиноко, а мне было по душе такое уединение, только я не была уверена, что муж выдержит такое затворничество. К тому же у меня было одно сомнение. Я знала, что сестра предлагает мне свой дом от чистого сердца, что она не станет беспокоиться о том, что я займу ее хорошенький домик, недавно отделанный заново, — с паркетами, красивыми обоями; но я знала также, что нашей доброй тетушке33, очень аккуратной и методичной, не понравится такое вторжение на неопределенное время в ее гнездышко, и мне было тяжело причинять ей неудобство. Мы вспомнили про Овстуг, имение моего отца в Орловской губернии. Дали телеграмму Ивану34. Ответ был такой: в Овстуге давно никто не жил, там нет ни печей, ни хороших окон, поэтому жить в холодное время там нельзя, впрочем, и все там пришло в полный упадок. Мы подумали об имении графини Соллогуб, но она сказала, что и оно не годится. Трудно было найти какое-то решение. Усадьба, устроенная для зимних условий, вообще теперь стала редкостью в России, а еще реже можно найти друзей или родных, готовых с радостью вам ее предоставить. Признаться, я была огорошена случившимся.
Муж с трудом добился от маленького князя, требовавшего отъезда в 24 часа, отсрочки до среды (было воскресенье), чтобы привести в порядок дела, накопившиеся за столько лет. Что касалось до наших домашних дел, я понимала, что у мужа до них руки не дойдут и мне придется заняться ими самой. Я немедленно отправилась в Волынское, чтобы устроить наш переезд в город, перевести на дачу, с которой мы съезжали, приютских детей, поручить присмотр за приютом моей доброй соседке по даче Лясковской до той поры, пока не вернется из-за границы Морозова, вместе с которой мы основали этот приют. Я старалась не обращать внимания на слезы Марии Абрамовны и детей, одна девочка рыдала чуть не до конвульсий, и я решила взять ее с собой в ссылку, чтобы она скрасила мои досуги.
Однако в понедельник еще никак не вырисовывалась та желанная гавань, куда мы могли бы поехать в ссылку достаточно далеко, чтобы успокоить воображение князя Долгорукого, но не настолько далеко, чтобы расстроить воображение моего мужа. Сестра должна была ехать в Петербург, я взяла у нее на всякий случай рекомендательное письмо к ее управляющему, и поскольку до вечера другая усадьба так и не была найдена, муж был вынужден объявить князю Долгорукому, что мы остановили свой выбор на Варварине, и поклясться князю, что мы не переменим своего решения.
Во вторник генерал-губернатор передал, что получен приказ из Петербурга о закрытии Славянского общества и прекращении всякой его деятельности, предписывалось не созывать для этого общего собрания или собрания совета общества, а просто сообщить об этом сотрудникам, которые должны заняться ликвидацией дел в самые короткие сроки. Обязательным условием было также, чтобы в печать не просочились сведения о закрытии Славянского общества, и все редакции газет Москвы и Петербурга были строго предупреждены о том, что не дозволяется упоминать о закрытии Славянского общества и о высылке моего мужа, в противном случае им грозило немедленное закрытие. Муж узнал об этом приказе от самого генерал-губернатора, когда явился к нему сообщить, что местом ссылки выбрано Варварино. Я дома занималась упаковкой вещей, когда конторский служащий общества Рябинин пришел и отдал мне упомянутую бумагу. Попов с величайшим усердием принялся за ликвидацию общества. В мгновение ока все бумаги были вынуты из шкафов, беспорядочно сложены в ящики и отправлены в московские архивы. Трех дней хватило, чтобы все было развеяно, а мебель продана с молотка. Среди всего этого хаоса мелькали испуганные лица болгар и сербов, в ужасе приходивших справляться о том, что же случилось.
Славянский комитет имел сотню стипендиатов в университете и других учебных заведениях Москвы. Бедные студенты полагали, что остались без поддержки и опоры. Генерал-губернатор приказал, чтобы из конфискованного у общества капитала в различные учебные заведения были внесены необходимые суммы для содержания стипендиатов общества до конца срока их обучения. Что касается до девушек-славянок, они были поручены заботам недалекой Стрекаловой, возглавлявшей московскую благотворительность.
Этот акт насилия и произвола был осуществлен самым незаконным образом, возможным только в нашем славном отечестве. Поначалу такой произвол ничем не объясняли, ведь нельзя же было делать благотворительное общество ответственным за речь, произнесенную его председателем, тем более что председатель уже был отстранен от своих обязанностей за эту самую речь. Неуместные выражения благодарности моему мужу также не могли быть вменены в вину всему обществу; в любом случае правительство не имело никакого права изымать частные средства благотворительного общества и распоряжаться ими без ведома его членов. Впрочем, никто не возразил. Попов исполнил то, чего от него ждали, с усердием лакея, а русское общество и в этом случае, как и во многих других, доказало, что оно довольно существующим режимом и вполне его заслуживает.
В среду мой муж уехал, таким образом он освободил Москву от своего пагубного присутствия; маленький Долгорукий так настойчиво старался выдворить его, что можно было подумать, что присутствие мужа создавало опасность для старой столицы.
Было решено, что муж будет дожидаться меня в Троице, пока я не упакую последние тряпки и горшки, и что я в пятницу присоединюсь к нему, чтобы вместе ехать в ссылку. Я не спала несколько ночей и была ошеломлена все новыми немилостями, обрушивавшимися на нас, мне все казалось, что мужа могут по дороге арестовать и вместо тихого Варварина увезти неизвестно куда. Милая Евреинова, как настоящий друг, не стала понапрасну меня разубеждать, она поняла меня с моим нелепым воображением и пообещала сопровождать моего мужа до Троицы со своей подругой и в случае, если его снимут с поезда, известить меня о пути его следования. Вечером я проводила мужа на вокзал. Все прошло достойно. Не было никаких демонстраций, десятка три друзей с невеселым видом собрались, чтобы сердечно проститься. Общество железной дороги во главе с председателем купцом Мамонтовым35 предоставило мужу отдельный вагон первого класса, так что переодетые сыщики не смогли проникнуть в вагон, в котором муж разместился вместе с барышнями Евреиновой, Федоровой, с Павлом Третьяковым36 и Павловым, провожавшими мужа до Троицы. Было на самом деле очень забавно наблюдать, какие сильные меры принимала полиция в отношении такого мирного и безобидного человека, как мой муж. На перроне находилась по меньшей мере дюжина переодетых сыщиков. Князь Долгорукий страшно негодовал на общество за то, что оно предоставило отдельный вагон. Он потребовал отчета у Мамонтова:
– Что сие означает?
– Ровным счетом ничего, — спокойно отвечал тот, — у нас есть традиция оказывать такой знак внимания почетным пассажирам, а Иван Сергеевич для нас почетный пассажир.
В четверг, 27-го, утром я поехала в собор и за покупками, а вечером — в Волынское попрощаться с детьми из моего приюта и забрать маленькую Зину, которую я предполагала взять с собой в Варварино. Во всех этих поездках, самых невинных и благообразных, меня заботливо сопровождал полицейский, видимо, имевший указание следить, чтобы я не совершила революционную выходку в Успенском соборе или в лесу в Волынском. Четыре городовых стояли на страже у дома Беляева, записывая имена тех немногих дам, что приходили в тот день проститься со мной, и ту мебель, что выносили от меня. Все это было странно, тем более если вспомнить, что месяц спустя в Петербурге был убит шеф тайной полиции Мезенцов — средь бела дня на многолюдной улице, и не нашлось поблизости ни одного городового, чтобы предупредить убийство или хотя бы задержать убийцу после совершения преступления; администрация была вынуждена признать, что принятые ею меры предосторожности и борьбы с преступностью были недостаточны.
Как бы то ни было, в пятницу 29 июля в полдень Москва освободилась от меня — последней опасности, угрожавшей покою почтенной старой столицы.
Графиня Соллогуб и Бокова приехали на вокзал проститься со мной, а Свербеева, бесценный, верный друг моего мужа, решила проводить меня до Троицы. На станцию Талица из своей деревни подъехали мои мачеха и невестка с двумя детьми37, чтобы провести с нами последний день в Троице.
Впрочем, у меня слишком мало времени, чтобы давать волю чувствам. Надо было как можно скорее упаковывать вещи, и я до сих пор удивляюсь той невероятной скорости, с которой мне удалось устроить переезд из деревни в город, упаковать все вещи в нашей московской квартире — книги, бумаги, картины, посуду, мебель, которые надо было отправить на склад, потому что из соображений экономии мы не могли оставить за собой квартиру в Москве на неопределенное время нашего отсутствия. Надо было уладить дела в моей школе и приюте, найти тех, кто мог меня заменить. И наконец, надо было купить и упаковать все необходимое для дороги в ссылку. Не понимаю теперь, откуда у меня взялись силы в том нервном состоянии, в котором я находилась, чтобы сделать все за четыре дня, с понедельника по пятницу. К тому же меня постоянно отрывали от дела друзья, приходившие послушать нашу удивительную историю и поплакать на груди у изгнанников. В ту незабываемую пору настоящим даром Провидения стала для меня Евреинова, мой дорогой доктор права; она доказала, что занятия юриспруденцией не высушили ее доброе и сострадательное женское сердце. Она помогала мне во всех поездках, покупках и при упаковке — и все исполняла охотно и легко, так что я без угрызений совести принимала ее услуги, и это была лучшая сторона дела, ибо много ли найдется людей, готовых прийти на помощь и не напомнить об этом при случае.

Анна Федоровна Аксакова (1829–1889) — старшая дочь поэта Ф. И. Тютчева. Родилась и воспитывалась она в Мюнхене‚ где ее отец состоял на дипломатической службе. В Россию Анна Федоровна переехала вместе со всей семьей‚ когда ей было уже 18 лет. В последнем письме к Анне, адресованном в Мюнхен в 1845 году, Ф. И. Тютчев писал: “Льщу себя надеждой, что с Божьей помощью ты найдешь в России больше любви, нежели где бы то ни было в другом месте… И когда потом ты сама будешь в состоянии постичь все величие этой страны и все доброе в ее народе, ты будешь горда и счастлива, что родилась русской”.
Эти слова поэта полностью оправдались. Анна Федоровна приехала в Россию, не зная языка и обычаев страны, но очень скоро прониклась верой в исторические судьбы России и особенно глубоко приняла православие. В 1853 году она поступила ко двору в качестве фрейлины цесаревны‚ а затем императрицы Марии Александровны‚ жены Александра II. С 1858 года Анна Федоровна была воспитательницей младших детей Александра II — Марии‚ Сергея‚ Павла. В 1866 году она стала женой Ивана Сергеевича Аксакова (1823–1886), известного публициста-славянофила.

1876 год

20 августа
Муж получил телеграмму от Черняева, тот со свойственной ему “скромностью” спрашивает, может ли он полученные от Славянского комитета 500 рублей послать своей семье. Муж тотчас же ответил ему, что он может располагать по своему усмотрению деньгами, посланными Славянским комитетом, но что касается до его семьи, то Славянский комитет берет на себя ее расходы, пока Черняев служит славянскому делу в Сербии.
Муж на следующий же день выслал г-же Черняевой 3000 рублей с сопроводительным письмом, в коем известил ее, что Славянский комитет будет посылать ей тысячу рублей каждый месяц, пока ее муж служит в Сербии.
Денежные пожертвования по-прежнему стекаются со всех сторон. С 8 по 17 августа комитетом получено 73 тысячи рублей. Расходы тоже весьма значительны, и комитет готов к ним. На сегодняшний день комитет послал три санитарных поезда, 300 добровольцев, большинство из которых офицеры, не считая других расходов.

23 августа
Я была у сестры Китти8, приехавшей из деревни. Мы вместе с ней ездили во дворец к графине Блудовой — она задержалась в Москве до нынешнего вечера. Мы застали ее в подавленном настроении вследствие полученных телеграмм. Сербы были атакованы втрое превосходящими силами турецких войск, и после ожесточенных боев, продолжавшихся целые сутки, их правый фланг отступил, а командир его, Николай Раевский, был убит. Ольксинец оказался под угрозой и почти потерян.
Я поехала в банк к мужу и застала его также удрученным этими ужасными известиями. Он получил телеграмму от княгини Шаховской, в ней говорилось: “Остановите отправку сестер милосердия (два дня назад она просила прислать десять сестер), дела скверные. Оставляем Парачин”.
Вечером мы вернулись в Волынское. Ночь была бесподобна, прекрасна. Мы сидели на балконе до полуночи. Термометр показывал 14 градусов тепла, луна мягко покачивалась в безоблачном небе, заливая теплым светом высокие деревья и лужайки. Какой контраст между безмятежной природой и губительными брожениями в политической жизни народов! Мы с мужем весь вечер читали и разбирали груду писем и телеграмм, получаемых каждый вечер из города. Среди прочих попалось письмо министра иностранных дел Сербии г-на Ристича9, в коем он в многоречивых, пространных французских выражениях приносил моему мужу благодарность и признательность от имени Сербии за его деятельное участие в организации помощи со стороны России славянским странам в нынешнем кризисе, и особенно за услуги, оказанные Протичу. Протич приезжал в Москву в июне с секретной миссией от сербского правительства, имеющей целью добиться от России получения государственного займа для Сербии, в котором ей отказали другие европейские правительства. Муж дал Протичу рекомендательные письма к разным влиятельным особам в Петербурге. Я, со своей стороны, послала через сестру настоятельную просьбу к Государыне и другую — к великому князю Наследнику10, в них я изложила желание Протича, чтобы Общество вспомоществования раненым, председательницей коего является Государыня, организовало посылку санитарного отряда в Сербию, и другое его пожелание относительно государственного займа. Вскоре я узнала от сестры, что первая его просьба, состоявшая в организации санитарного отряда, уже на пути к исполнению, Государыня тотчас же вызвала в Петербург княгиню Шаховскую и поставила ее во главе санитарного отряда, отправляемого в Сербию.
Вскоре мы получили весьма грустное письмо от Протича. Он сообщал, что его пригласили к министру иностранных дел и князь Горчаков11 принял его как нельзя худо, заявив ему: “Сударь, вы приехали сюда, чтобы заключить соглашение о государственном займе. Я буду счастлив, ежели вы найдете в русском обществе людей, которые изъявят готовность предоставить вам этот заем, желаю вам всяческих успехов, но знайте, что русское правительство не даст вам ни копейки. Вы начинали войну в Сербии без нашего ведома, теперь выпутывайтесь как можете!”
Протич вышел от министра сильно сконфуженный. Тем не менее не прошло и недели, как мой муж и несколько других директоров частных банков Москвы были вызваны телеграммами в Москву на тайное совещание, где всем им было приказано открыто оплатить государственный заем Сербии, но на самом деле он тайно будет обеспечен государственным банком, который тайно перечислит средства частным банкам, тем остается только публично осуществить предоставление займа.
С самого начала восточного кризиса наше правительство неизменно следовало двойственной линии поведения, публично выказывая перед лицом Европы, враждебной к благоприятному для славян решению вопроса, полное безразличие, почти враждебность по отношению к славянским народам, поднявшимся против бесчеловечного турецкого ига, но вместе с тем всеми мыслимыми тайными способами проводя традиционную историческую политику России на Востоке. На мой взгляд, такая политика, в коей отсутствуют достоинство и величие, не может привести к желанной цели. Нельзя обмануть Европу и обрести в ней верных друзей и союзников среди правительств, которым слишком хорошо известно, что Россия не может выступить против славянских интересов или даже просто остаться нейтральной, не отрекшись от себя самой, и которые не могут поверить в искренность наших отношений с Австрией и Англией, готовыми ради своих корыстных интересов задушить любые действия, направленные на обретение славянами свободы и независимости. С другой стороны, наше правительство, явно попустительствующее Европе, вызывает сильное недовольство в народе, и это недовольство и презрение могут создать для него в будущем большие трудности, не говоря уже о том, что оно лишает себя симпатий славянского мира, который никогда не простит России ее нынешней двусмысленной роли. Воображать, будто ловкость заключается в хитрости, лукавстве и лжи и будто, обманывая людей, можно управлять ими и владеть ситуацией, — это, без всякого сомнения, самая ложная и более того — отжившая идея. Это принцип недалеких умов и пошлых нравов. Умы и нравы возвышенные всегда инстинктивно чувствуют, что подлинная сила в истине и прямоте, потому что только достоинство управляет всем, что есть благородного и вечного в человеческой природе. Все ухищрения и расчеты, основанные на чисто человеческих соображениях выгоды, всегда слишком кратковременны и скоро доказывают свою полную несостоятельность, тогда как всякое действие, основанное на вечных принципах истины, неизменно обретает в самом себе и свое оправдание, и свое торжество. Поэтому я очень боюсь, что недалек тот час, когда Государь и князь Горчаков поймут, что, несмотря или, скорее, вследствие их двойственной политики, они оказались увлеченными на совершенно ложный путь и нарушили честь России, не выиграв ничего положительного для нее. Что искупает ошибки наших властей, так это великолепный порыв, проявившийся в наши дни в русском обществе. Весь народ поднялся, как один человек, трепеща от священного негодования перед лицом страданий наших братьев по крови и вере, избиваемых подлой Турцией; Россия в неудержимом порыве сочувствия и милосердия протянула руки своим братьям, она посылает своих лучших и благороднейших сыновей проливать кровь ради братьев-славян.
Я горжусь тем, что мой муж стоит во главе этого прекрасного движения и дал ему толчок своими замечательными посланиями. Я горжусь тем безграничным доверием, с каким вся Россия шлет в его руки помощь, предназначенную для славянского дела. Я горжусь проявлениями уважения, присылаемыми со всех концов России, и что особенно трогательно, среди них народные голоса, иногда наивные и даже немного смешные, но такое почитание в легендарном русском духе имеет вкус почвы, что придает ему совершенно особую цену.
Вчера один купец из Нижнего писал ему: “Черняев наш Пожарский, а вы наш Минин”.
Среди писем, разобранных нами вчера, было одно от молодого офицера, с простыми словами: “31 русский офицер был убит в последнем бою с турками. Им нужна замена. Я и пять моих товарищей взяли отпуск в своем полку и умоляем Славянский комитет дать нам средства, чтобы отправиться в Сербию”.
24 августа
Муж весь день провел в городе и остался там ночевать, потому что ужинал у княгини Трубецкой с нашим посланником в Константинополе Игнатьевым12, бывшим в Москве проездом.
Телеграммы с театра военных действий все хуже и хуже. Черняеву пришлось отступить из Делиграда, оставив восемь батальонов в Ольксинеце, и их можно считать потерянными. Наши русские офицеры, едва прибыв в Белград, вступили в бои. Европейские правительства предъявили Порте ноты, правда не коллективные, с требованием прекратить военные действия. Маловероятно, чтобы Турция пошла на прекращение военных действий в тот момент, когда она близка к победе, а сербы терпят поражение. Вероятнее всего, она остановится только тогда, когда предаст огню и мечу всю Сербию вплоть до Белграда. Игнатьев полагает, что в случае перемирия переговоры продлятся несколько месяцев, и однако весной Россия будет вынуждена ввести туда свои войска.
Тем временем в стране нарастает движение. Несколько московских купцов заказали знамя наподобие того, какое, по преданию, нес Дмитрий Донской на Куликовом поле. Это знамя благословили у Троицы. Купцы хотели, чтобы мой муж присутствовал при благословении и держал знамя, но муж отказался, сказав, что очень важно, чтобы подобные события происходили вне поля деятельности Славянского комитета и без его личного участия, поскольку его и так считают единственным двигателем всего, что делается в пользу славян. Затем знамя было выставлено в магазине Шадрина, и около него с утра до вечера толпился народ. Рядом со знаменем поместили две кружки для сборов. Скоро в Славянский комитет пришли просить еще две кружки, так обильно сыпались пожертвования, и через несколько часов принесли все четыре кружки наполненными и взяли другие.
Один фельдфебель, вся грудь в крестах, попросил зачислить его на службу знаменосцем-добровольцем для поддержания храбрости воюющих. Он сказал моему мужу:
– Я не взял бы 100 рублей за малейшую отсрочку поездки. Пишите Черняеву, чтобы он меня с этим знаменем не разлучил. Я хочу под ним умереть. Но если меня убьют, то не оставьте мою жену.
Мой муж отвечал:
– Будь уверен, что Славянский комитет не оставит твою жену, если Богу угодно будет, чтобы ты положил жизнь за святое дело. — И, обращаясь к публике: — Славянский комитет снабжает деньгами, пожертвованными вами. Я надеюсь, что вы все согласны с тем, что я обещаю нашему знаменосцу.
– Согласны, согласны, — раздалось со всех сторон.
Министр Посьет13, будучи в Москве проездом, приехал утром взглянуть на знамя и дал 25 рублей знаменосцу со словами: “За сим знаменем скоро вся Россия пойдет”.
Дурные вести не уменьшают числа добровольцев. Муж говорит, что вся эта молодежь со слезами и рыданиями просит отправить их, а некоторые бросаются ему на шею и расцеловывают, когда он исполняет их желание и дает средства для отправки.
26 августа
Я ездила с мужем в город на освящение походной церкви, которую Славянский комитет посылает Черняеву. Эту церковь устроил Батюшков, изрядно затянув дело, так что за это время другая церковь была отправлена м-ль Шепеловской, которая настойчиво вмешивается во все, что ее не касается.
Походная церковь была выставлена в Александровском манеже. Вся утварь церковная пожертвована купцом Овчинниковым, а три перемены облачений, хоругви — купцом Сапожниковым. Молебен служил епископ Никодим в манежной церкви, и пели восемь певчих, уезжающих добровольцами с церковью. Церковь будут сопровождать два добровольца, офицеры-артиллеристы, которые поедут как медики, потому что церковь передается от имени общества Красного Креста; офицеры — Добровольский и Вадковский — оба очень молоды, имеют прекрасные рекомендации от командира полка, оба с открытыми, симпатичными лицами.
Они сильно огорчались из-за задержки отправки церкви и говорили: “Мы бы могли сражаться уже целую неделю”.
Целая толпа собралась на молебне, в конце его пропели многая лета Государю и многая лета правоверным князьям Милану и Николаю14 и многая лета “христолюбивому и братолюбивому вождю славянского воинства боярину Михаилу15″.
На молебне присутствовал и фельдфебель в орденах, уезжающий в качестве знаменосца при знамени, посылаемом от города Москвы, он едет также с церковью.
В Петербурге, похоже, начинают побаиваться слишком расширяющейся деятельности Славянского комитета и, как всегда, принимают неуклюжие, неловкие меры для ее пресечения, которые никак не могут достигнуть цели. Муж послал в печать циркуляр от имени Славянского комитета с обращением к дамам — сборщицам пожертвований, чтобы они собрались в определенный день и договорились о более регулярном сборе пожертвований. Ему ответили, что редакции московских газет имеют предписание министра внутренних дел не печатать никаких объявлений, исходящих от Славянского комитета, без разрешения центрального комитета цензуры в Петербурге. Подобная мера полностью парализует деятельность Славянского комитета, потому что есть объявления, которые необходимо напечатать день в день, и посылать их в Петербург, в центральный комитет, значит лишать их всякой актуальности, а для большинства объявлений это самое главное.
Сегодня нет важных новостей. Сербы продолжают укреплять свои позиции под Делиградом, а турки — жечь все дотла на подступах к Ольксинецу.
27 августа
Муж провел весь день в Москве, не вернулся и к вечеру, пожелав присутствовать при отправке церкви и знамени, а также добровольцев на Смоленском вокзале. Собралась огромная воодушевленная толпа, как и при каждой отправке добровольцев. Толпа кричала, плакала, пела “Боже, Царя храни”. Матери подносили своих детей к добровольцам, чтобы те благословили их, со словами: “Вы святые мученики за веру. Благословите наших детей на счастье”.
Сегодня получено телеграфное сообщение, что с семнадцати русских и сербских пленных с живых турки содрали кожу и сожгли на медленном огне. Есть от чего расти народному гневу и возмущению…
28 августа
Русские газеты полны описаниями митингов, проходящих в Англии, и публичных демонстраций английского народа против протурецкой политики их правительства. Гиляров16 предлагает послать адрес с выражением благодарности газете “Дейли ньюс”, чья мужественная политика в поддержку угнетенных славян и против варварских актов Турции вызвала такую сильнейшую реакцию в Англии.
4 сентября
Китти получила письмо от Дарьи, она сообщает петербургские слухи, будто в Варшаве Мантейфель на аудиенции у Государя сказал, что кайзер Вильгельм18, зная бескорыстие Государя Александра Николаевича в восточном вопросе, в случае если Порта не примет общих предложений европейских правительств о предоставлении автономии христианским провинциям в Турции, то он предоставит все германские войска в распоряжение нашего Государя. По-моему, это сомнительно: возможно, это несколько широкое толкование какой-нибудь фразы Мантейфеля, сказанной из вежливости, которую он почел необходимой при исполнении своей миссии при Государе.
8 сентября
Черняев ввязался в игру с преторианской гвардией и возводит на престол королей. Мой муж вернулся очень расстроенный этим известием. Черняев ни с кем не советовался и никого ни о чем не предупредил. Он вообще обращается в Славянский комитет только с просьбами поскорее прислать вещей и денег, а просимые суммы все возрастают (третьего дня муж получил телеграмму, в которой тот просит комитет присылать ему 12 000 дукатов в месяц); но он никогда ничего не пишет, ничего не объясняет, ни в чем не отчитывается, а его военные успехи отнюдь не столь блестящи, чтобы оправдать эти диктаторские замашки; теперь он вдобавок, захватив власть, стал действовать вразрез с принятой политикой и своими безрассудными поступками мешать переговорам европейских держав с Портой и добиваться автономии для христианских провинций. Гиляров вчера приходил к мужу и прочитал ему весьма сильную статью, посвященную выходке Черняева; он хочет поместить ее завтра в своей газете. Статья очень острая и справедливая, но муж попросил Гилярова не печатать ее или хотя бы отложить печатание на время, пока не прояснится ситуация. Он сказал, что такая статья повредит популярности Черняева в России и даже нанесет урон славянскому делу.
Уже 8-го была получена телеграмма из Белграда, в которой сообщалось, что Милан не принял титул короля, пожалованный ему армией мимо кузины и мимо Европы. Это досадное событие постарались замять и даже представить как ложный слух.
Но все это неприятно, все это создает напряженное, ненормальное положение. Меня к тому же мучает мысль, что в конце концов от этих дел, все более осложняющихся, пострадает мой муж. Он стоит во главе Славянского комитета, он является его душой, к нему обращается вся Россия, в его руки передаются огромные суммы, кои народ в своем порыве жертвует на славянское дело, муж всецело распоряжается этими суммами, отправляет добровольцев и осуществляет общую организацию; все делается в нервной спешке, муж день и ночь завален работой, падает от усталости. В таких условиях возможны и промахи, и забытые дела, и плохая организация, и недостаточный порядок, и даже, вероятно, злоупотребления, потому что где их не бывает, когда сталкивается столько человеческих интересов. А мой муж по своему положению отвечает за все, к тому же у него столько недоброжелателей, они-то уж постараются собрать все, что можно вменить ему в вину. Никто никогда не осмелится сомневаться в его честности, но могут упрекнуть в неспособности к практической деятельности. И для этого есть все основания. Мне все так мучительно — мучительно видеть его переутомленным, с раздраженными нервами.
Мне бы хотелось, чтобы правительство наконец поняло, что оно заставило нас взять на себя его роль, чтобы оно наконец само взялось за свои дела и своим активным участием покончило с этим кризисом, приведя страну либо к благоприятному для славян миру, либо к войне.
На самом деле, непонятно, к чему приведут эти медлительность и затягивание. Нынешнее положение России небывалое в ее истории и самое ненормальное. Вся страна руководствуется собственным разумением политики, 80 миллионов человек движимы поразительным единым порывом в осуществлении общего дела, которое, кажется, стало делом каждого в отдельности. Каждый город в России посылает добровольцев, санитарные отряды и денежную помощь нашим угнетенным братьям, в то время как нерешительное, безвольное, сбитое с толку правительство не знает, как ему быть в глазах народа, который идет своим путем без единого упрека и протеста и показывает образец единства и энергии беспримерного народного духа; правительство тщетно пытается выбраться из пут, в которые добровольно попало вследствие своей ложной прозападной политики. Продлись такое положение и дальше, неизбежно возникнут беспорядки. Нужно усердно молиться о том, чтобы правительство опомнилось и, осознав происходящее, вернулось само и вернуло Россию в круг легальной и нормальной политики. Мой муж, которого русское общество стихийно поставило во главе этого мощного движения, первый желает, чтобы это свершилось.
18 октября
Вечером я получила письмо от Государыни в ответ на целую серию моих писем, написанных в последнее время под впечатлением того, что происходит в Москве вокруг меня. Непробиваемая стена, коей себя окружают царственные особы в тишине и уединении Ливадии, чрезвычайно раздражает, и совершенно справедливо, общественное мнение. Все умы в России напряжены и взволнованы, все взгляды обращены к правительственным сферам, каждый себя спрашивает: “Что говорит Государь? Что предпринимает Государь?”
Ходят тревожные слухи о его здоровье, потому что только предположение, что он болен, может объяснить и оправдать в глазах народа его уход в тень, воздержание от принятия решений в такие минуты, когда на карту поставлена судьба России, ее самые главные жизненные интересы. Беспокойство общества подтверждает и неуклюжая телеграмма “Правительственного вестника”, извещающая, что в Ливадии стоит великолепная погода и здоровье Государя превосходно. А это неправда, Государыня пишет мне, что Боткин19 настаивает на продлении пребывания в Ливадии, как раз потому, что этого требует здоровье Государя. Она подпускает шпильки по поводу восторженного отношения в России к Черняеву и к добровольцам, отправляемым Славянским комитетом. Все это печально, потому что доказывает, как мало она и ее окружение понимают серьезность положения, размах народного движения в России и удивительный единый порыв к общей цели. Каждая строчка ее письма убеждает меня в том, как велико непонимание, разделяющее власть и народ.
19 октября
Утром распространилась весть, что Черняев потерпел сокрушительное поражение. Турки взяли Дуннихские высоты, сербская артиллерия взбунтовалась против Черняева и отказалась сражаться. Русские добровольцы одни рисковали собой и почти все геройски положили свои жизни. Предательски брошенные сербами, за которых сражались, они все остались на поле боя. Сербская линия рубежей была прорвана, Хорватович был остановлен Черняевым. В Москве возникла растерянность и, надо сказать, распространились сильнейшие упреки в малодушии и проволочках нашего правительства в дипломатических переговорах.
Вечером Гиляров прислал моему мужу телеграмму из “Правительственного вестника”, извещающую, что Игнатьев предъявил Порте ультиматум от имени Государя, который требует от Порты заключения перемирия на двухмесячный срок и немедленного прекращения жестокостей; в случае отказа Игнатьев в течение двух дней покинет Константинополь вместе со всем русским посольством. В Москве приняли этот ультиматум с энтузиазмом; никто не сомневается, что дело идет к войне — к войне, которой уже давно требует наша поруганная национальная честь.
20 октября
Телеграмма извещает, что двор покидает Ливадию 24-го и прибудет 26-го в Москву на три дня. После того как 15-го числа Государыня сообщала мне о их намерении продлить пребывание в Ливадии, это внезапное решение об отъезде может быть не иначе как следствием ультиматума, который, видимо, повлечет за собой начало военных действий на Черном море.
22 октября
Московские газеты напечатали объявление “Прав[ительственного] вестника”, что Турция приняла ультиматум России и будет заключено двухмесячное перемирие. В обществе сильное недовольство, потому что страна не хочет больше компромиссов и желает войны, чтобы раз и навсегда решить восточный вопрос, который каждые 10–20 лет приводит к неизбежным конфликтам между нами и Европой.
23 октября
К мужу приезжал с визитом генерал Столетов, посланный великим князем Николаем Николаевичем20, чтобы договориться со Славянским комитетом о том, что уже сделано и что осталось сделать для вооружения Болгарии, которое до сих пор велось тайно, хотя и по инициативе великого князя Наследника через Московское купеческое общество, передававшего средства в руки моего мужа, действовавшего независимо от Славянского комитета. Теперь русское правительство хочет само руководить вооружением. Столетов сказал мужу, что перемирие нужно лишь для того, чтобы выиграть время, что ожидают войны и деятельно готовятся к ней, что главнокомандующим назначат великого князя Николая Николаевича и Государь собирается объявить в Москве манифест о мобилизации войск.
24 октября
Состоялось заседание Славянского комитета. Муж зачитал годовой отчет. Речь его была прекрасна, и ему сильно аплодировали. Попов прочитал письмо Черногорского принца Николая, адресованное Славянским комитетам. В нем описывается, в каком бедственном положении находится Черногория, и выражается просьба скорейшей помощи. Беселицкий-Божедарич, присланный принцем, поднялся в великолепном черногорском костюме, он долго и замечательно говорил о положении Черногории. Мой муж предложил выделить Черногории 50 000 руб. на покупку зерна, и его нужно отправить немедленно, потому что есть опасение, что в случае войны Австрия закроет единственный порт, через который снабжается Черногория.
Муж постарался привести оправдания в пользу Сербии, против которой было возмущено общественное мнение вследствие предательского ухода сербов с Дунихских высот, где остались русские добровольцы…
26 октября
Божедарич с женой обедали у нас. Г-жа Божедарич американка — очень юная и красивая, страстно влюбленная в мужа и сильно удивленная тем, что с берегов Америки перенеслась в самый центр славянского вопроса.
Вечер я провела у Батюшковой. Там были Лиза Карамзина, Катя Клейнмихель и барышни Озеровы. Они в Москве проездом из Крыма и направляются в Петербург. Они сказали мне, что Государь сильно болен, что в Ливадии было очень скучно, очень неопределенно и далеко от понимания подлинных размеров того, что происходит в стране.
28 октября
Государь и Государыня, великий князь Цесаревич и Цесаревна, трое их детей, великие князья Сергей и Павел21 прибыли в Москву на Курский вокзал в 9 часов вечера. Говорят, что улицы, по которым они ехали в Кремль, были полны народа. При их проезде все кричали “ура!” и “война, война!”.
В 9 1/2 часа я поехала во дворец в надежде повидать Александрину Толстую22, но мне сказали, что ее нет, она, будучи проездом в Орле, осталась повидать свою тетку. Я на минуту встретилась с Пиллар и Милютиной23, которые, как это вообще водится при дворе, меньше всех осведомлены о том, что происходит в политических сферах. Милютина сказала мне, что Государь сердится на Государыню и Наследника за Славянские комитеты, подозревая в покровительстве им. Впрочем, я думаю, что это было, скорее всего, лишь предположение Милютиной, чем утверждение, основанное на фактах.
29 октября
Утром я поехала во дворец справиться о здоровье Государыни. Макушина вышла ко мне и передала, что Государыня пожелала меня видеть и просит подождать. Я нашла, что Государыня хорошо выглядит, у меня не было времени поговорить с ней доверительно, потому что внезапно появились великий князь Цесаревич и Цесаревна. Я не видала Цесаревича уже несколько лет. Он так изменился, что вначале я его даже не узнала. Он много переменился в лучшую сторону, в лице его появилось мужское, решительное и открытое, выражение, что приятно поразило меня. Государыня прочитала при мне письмо Шувалова, который пишет, что в Англии все возрастает недовольство против России, даже среди королевской семьи, за исключением королевы, что принцесса Алиса говорит: хорошо, что в Англии не знают то, как герцог Эдинбургский относится к политике, что ему свернули бы шею и что герцогиня, у которой хватает такта на двоих, должна удержать герцога от его русофильских высказываний. Принц Уэльский разъярен как никто.
Великий князь Наследник рассмеялся и сказал:
– Это путешествие в Инды сделало его таким желчным.
Зашел Государь переговорить с Государыней о том, какие надо сделать распоряжения относительно выхода, который состоится в полдень. Заметив меня в глубине комнаты, он подошел ко мне с очень ласковым видом и сказал вполголоса:
– Передайте мужу, что я полагаюсь на него в том, что наши русские добровольцы не будут ни в чем нуждаться в Белграде и не посрамят русского имени за границей. Я имею отзывы о Дандевиле, что он недостойный человек. Он употребляет присылаемые суммы не туда, куда следует.
Я попыталась дать какие-то объяснения, но момент был неподходящий, потому что приближался час выхода. Государыня отпустила меня, пригласив прийти вечером. Меня больно поразил вид Государя. От него прежнего осталась одна тень. Он страшно худ и бледен, но лицо его приняло юношеское выражение, вернулась трогательная кротость во взгляде и улыбке, которая в последние годы давно у него исчезла, по крайней мере, на публике у него всегда было холодное и недовольное выражение лица. Сегодня я в один миг перенеслась на 21 год назад, в эпоху восшествия Государя на престол и коронации в этом же самом дворце. Тогда у него был такой же одушевленный и кроткий взгляд.
Я не присутствовала при выходе, о чем буду жалеть всю жизнь. Я знала, что там будет происходить, но поскольку у меня не было подходящего платья и особенно шляпки и мне не хотелось делать расходы ради получасового стояния в тесноте и неудобстве среди толпы, от чего я уже давно отвыкла, то я и не поехала на этот выход, хотя это был один из самых прекрасных исторических моментов царствования Государя. Но мне столько о нем рассказывали, что я могу все передать довольно точно.
Государь и Государыня сначала прошли по кругу дамскую залу и очень любезно поговорили со многими. В Георгиевском зале Государь подошел к представителям дворянства, остановился перед представителями города и произнес речь. Он был сильно бледен, но говорил уверенно. Рассказав об усилиях, приложенных им для сохранения мира, он на мгновение остановился. Царила полная тишина, но когда он произнес последние слова: “…то я имею твердое намерение действовать самостоятельно, и я тогда рассчитываю на Россию, и я уверен, что Москва даст в том пример”, — то эти слова потонули в таком громогласном возгласе, что Кремль содрогнулся до основания. Государь слегка откинул голову назад, он был глубоко взволнован, Государыня держалась немного позади него, бледная и взволнованная, а лицо Наследника сияло гордостью за своего отца.
Государь сделал знак своим плюмажем, чтобы установилась тишина, и добавил: “Да поможет нам Бог исполнить наше святое призвание!”24
Эти минуты были одними из лучших в его царствовании. После его слов все сомнения, страхи, уже давно волновавшие общество, рассеялись и страна обрела глубокое чувство уверенности. Никогда еще не проявлялось столь ощутимо и столь поэтически историческое единство России, как в этих благородных словах царя-самодержца, обращенных к своему народу и выразивших единство его стремлений и политических верований. Слова эти вызвали безумный восторг, многие мужчины плакали навзрыд.
Государь удалился в Успенский собор, оттуда прошел в Чудов, и с крыльца, ведущего в храм, они оба, Государь и Государыня, обернулись и трижды поклонились народу, запрудившему площадь так, что было видно только море голов, и на их поклоны народ ответил громогласным “ура!”, заглушившим на мгновение даже звон колоколов.
Вечером Государь был в театре, а мы с сестрой Китти вдвоем отправились к Государыне и застали ее все еще в большом волнении. Она нам рассказала, что, покидая Георгиевский зал, Государь сказал ей: “Теперь-то ты мной довольна?”
Его слова говорят о том, что в течение этих тягостных месяцев, когда на Государя обрушивались самые противоположные точки зрения, именно Государыня ратовала за проведение национальной политики.

30 октября
Утром я поехала во дворец представиться Цесаревне, которая пригласила меня явиться к полудню. Она рассказала о том, как все происходило накануне, и заявила, что не знала о том, что Государь выступит с речью. Похоже, что никто, кроме, возможно, Государыни и Наследника, не знал заранее о намерении Государя. Вчера, к концу вечера, великие князья Сергей и Павел вернулись из театра. Я упрекнула великого князя Сергея за то, что он не предупредил меня о предстоящей речи Государя. Он сказал, что и сам ничего не знал заранее. Великий князь Павел очень мил, в нем чувствуется как бы затаенный священный огонь. Моя сестра заговорила с ним об утреннем событии, великий князь с жаром отвечал ей: “Сто лет буду жить, а не забуду этих минут!” Чувствуется, что и саму Царскую семью сильно тяготила неопределенность и нерешительность нашей политики. Цесаревна сказала мне, что последний месяц в Царском они жили тяжело, в полном неведении того, что делалось и что следует делать. В субботу, 30-го, я не видала Государыню. Она давала официальный обед, а вечером была вместе с Государем на рауте у Долгоруких. Было особо отмечено, что Государь долго беседовал с Черкасским25. Черкасский в последние годы находился в немилости из-за адреса Думы, не понравившегося Государю.
Государь, встречая его на приемах, даже не здоровался и никогда не заговаривал с ним. Черкасский написал военному министру Милютину26 и просил, ввиду нынешних обстоятельств, использовать его на любой службе.
Видимо, его предложение было с радостью принято, Государь и Государыня выказали ему свою благосклонность, а его племяннице и приемной дочери Барановой послали шифр.
31 октября
В 2 1/2 часа я получила приказание Государыни быть у нее к 3 часам. Я немедленно выехала и пробыла у нее очень долго. Государыня сразу заговорила о предложении Черкасского, вот ее собственные слова: “Государь очень рад, что Черкасский возвращается на службу. Поначалу он получит назначение руководителя общества Красного Креста, но только для того, чтобы ввести его в дела, и в дальнейшем ему будет передано гражданское управление армией”. Она сказала еще что-то, но я не поняла, потому что говорила она очень тихо.
Разговор зашел о деятельности Славянских комитетов. Я сказала Государыне, что им была предоставлена либо слишком большая свобода действий — если не хотели такой деятельности, которая и в самом деле может стать опасной, ежели управление Славянскими комитетами попадет в руки нечестным людям, которые могут воспользоваться ими для действий против правительства; либо слишком малая — если правительство предполагало проводить через комитеты свою политику поддержки славянских народов в настоящем кризисе до тех пор, пока оно само не будет в состоянии уверенно взять дело в свои руки. В таком случае надо было тайно, но определенно договориться с комитетами, оговорить их деятельность, снабжать их деньгами и добровольцами, чтобы дополнить весьма недостаточные средства, коими располагали Славянские комитеты.
Имей мы несколько тысяч добровольцев и два-три миллиона рублей — дела в Сербии и Черногории шли бы куда успешнее. Но судя по тому, как все протекало, правительство явно само было застигнуто врасплох деятельностью Славянских комитетов и не знало, поддерживать их или запретить. К счастью, русское чувство Государя и его благородные симпатии к угнетенным христианам не позволили ему поддаться страху перед так называемым революционным направлением комитетов, как это внушало ему его окружение. Я со смехом сказала Государыне:
– Сударыня, когда позволяют себе такую прихоть, как Славянские комитеты, то рядом оказываются такие первые министры, как Черкасский. Такие революционные добавки приемлемы только в руках очень сильного правительства, точно знающего, чего оно хочет и что оно делает.
Государыня ответила с удивившей меня откровенностью:
– Но уж лучше, чем такие министры, как Тимашев27, у которого каждый становой пристав сам из себя изображает правительство. Два-три умных человека — вот чего нам не хватает.
Я передала также Государыне, какое досадное впечатление осталось в тот день у депутации от Думы, которая явилась вместе с депутацией от дворянства вручить свой адрес Государю. Накануне им сказали, что они приглашены к завтраку после приема, но, когда они подошли к дверям столовой, им передали через Арапова28, что они вовсе не приглашены к завтраку, и им пришлось удалиться. Я позволила себе указать Государыне на бестактность этого поступка, ведь добрая половина депутации состоит из таких же дворян, как и представители московского дворянства, а другая половина — это крупнейшие московские капиталисты, чьи кошельки весьма пригодились бы в случае войны, и не следовало настраивать их против себя, отказав им в котлете за царским столом. Государыня сказала, что это ошибка генерал-губернатора, она слышала, как он в беседе с Государем настаивал на том, чтобы представители города не присутствовали на завтраке, потому что ставить их на одну доску с представителями дворянства будет неуважением к последним. Государь сказал, что тогда следует пригласить городского голову. Долгорукий возразил, что городского головы нет, его должность исполняет Ладыженский. Долгорукий слишком глуп, чтобы самому придумать такую интригу, это кто-нибудь из дворян подсказал ему.
Между тем Государыне доложили, что ее дожидается Батюшкова. Она вышла в гостиную, а меня просила подождать в кабинете. По возвращении она сказала, что говорила с Батюшковой о неудачном завтраке и разрешила ей выдать виновника — Долгорукого. Но лекарство мне показалось не лучшим, чем сама болезнь. Монархи не должны отказываться от солидарности со своими слугами, пока те их поддерживают по обязанности военной или государственной службы.
Я вынесла из разговора с Государыней общее впечатление, что она видит почти так же ясно, как мы со стороны, все слабые стороны правительственной деятельности и в душе возмущается ими, хотя в разговоре на эту тему она сохраняет свою обычную сдержанность и осторожность.
Вечером мы приехали с Китти на вокзал проститься с Государыней. Проводить Царскую семью собралась целая толпа.
Государыня, прощаясь со мной, сказала: “Надеюсь, вы приедете в Петербург повидаться со мной”. Государь также сказал: “Надеюсь видеть вас в Петербурге”. Это явно было сказано для публики, потому что Государыня еще накануне пригласила меня, и теперь, на публике, это приглашение адресовалось жене Аксакова, председателя Славянского комитета. Многие присутствующие, в том числе князь Долгорукий, были в очень дурном расположении духа. Долгорукий считал, что Государь устроил в Москве беспорядки — и он, и партия консерваторов, и умеренные кричали во все горло, что Государь чересчур воодушевил национальную партию.

Ведя беспрестанные войны с Турцией, Черногория еще в XVII веке заложила основу политической самостоятельности, избавившись от таких форм вассальной зависимости, как обязательство по охране границ с Венецией и участие в военных походах на стороне османской армии. Однако Порта упорно продолжала считать Черногорию частью Османской империи.

Черногория граничила с Северной Албанией и Герцеговиной, находившимися под турецкой властью, с венецианскими владениями на Далматинском побережье, которые после падения Венецианской республики (1797) перешли под власть Австрии. Территория Черногории включала 4 нахии (области): Катунскую, Риечскую, Црмницкую и Лешанскую. Это были исконные черногорские земли, так называемая Старая Черногория. В ходе освободительной борьбы в конце XVIII века была присоединена часть соседней горной области Брды, которая полностью объединилась с Черногорией в 1820-1830-е годы.
В каждой нахии в Черногории было несколько племен. Нахии и племена возглавлялись старейшинами (сердары, воеводы, кнезы). В Черногории не было городов. Ее административным и религиозным центром было поселение Цетинье, состоявшее из монастыря и нескольких десятков небольших строений. Зажатая в горах на небольшой территории, страна не имела ни материальных, ни людских ресурсов. В конце XVIII – начале XIX века число черногорцев не превышало 45-55 тыс., а к началу 1850-х годов, по разным данным, здесь проживало от 85 до 135 тыс. жителей. Основная часть населения жила в маленьких селах и занималась земледелием и скотоводством, ремесла были развиты слабо.
С начала XVII века по 1851 год в Черногории правили митрополиты, сумевшие постепенно сосредоточить в своих руках не только духовную, но и светскую власть. В XVIII – первой половине XIX века во главе Цетинской митрополии находились представители рода Петровичей-Негошей (Данило, Василий, Савва, Петр I и Петр II Негоши). Приход и утверждение митрополитов у власти объясняется также их активным участием в антиосманской борьбе.
Православная религия в Черногории на протяжении веков способствовала поддержанию и развитию национального самосознания, что было чрезвычайно важно в условиях антитурецкой борьбы. Монастыри в Черногории были очагами культуры. В них хранились рукописи, поддерживалась славянская письменность. Попытки распространить в среде черногорцев ислам и католицизм встречали решительный отпор. Но на рубеже XVII-XVIII веков османская политика исламизации порабощенных народов, принесшая успех в соседних Боснии и Албании, стала приносить результаты и в Черногории. Выбор чаще всего был прост: “Пей шербет из чаши Магомета, иль по шее топором получишь”, – писал об этих временах в поэме “Горный венец” митрополит Петр II Негош, бывший к тому же великим черногорским поэтом. Некоторые из “потурченцев” стали, другие могли стать опорой для османского влияния в стране. Риск был слишком велик. Поэтому несмотря на то, что, когда речь шла об общих интересах, некоторые черногорцы-мусульмане сражались бок о бок с православными черногорцами против турок, владыка Данило принял радикальное решение “в божьем стаде истребить заразу”. В 1707 году большинство “потурченцев” в Черногории были уничтожены. Другие вновь обращены в православие, некоторым удалось спастись бегством. Это был жестокий, но вынужденный акт. И дело здесь не в религиозной нетерпимости (достаточно сказать, что черногорцы имели побратимов в соседних мусульманских землях), а в стремлении уберечь “малое гнездо свободы сербской” (черногорцы в XVIII-XIX веках не отделяли себя от сербов, хотя и осознавали свою специфику), православную религию, независимость своей страны. Ведь вместе с верой люди меняли образ мыслей, идеалы, обретали другие политические ориентиры. Черногория могла раствориться в окружавшем ее мусульманском мире, стать послушным орудием турецкой политики. В сознании черногорцев православие и свобода слились в единое целое. Это воплотилось и в кличе черногорцев, с которым они шли в бой: “За честный крест и свободу золотую!”
Черногория при митрополитах не являлась теократическим государством, поскольку в ней не существовало определяющего влияния церкви на законодательство. Вплоть до провозглашения страны княжеством (1852) происходило постепенное формирование монархии. До этого, при митрополитах, существовала примитивная республиканская форма правления со значительными элементами патриархального уклада в общественной жизни(1). В 1753 году черногорский митрополит Василий Петрович в письме канцлеру А. П. Бестужеву-Рюмину прямо указывал, что после прекращения правления династии Црноевичей (правители средневековой Зеты – области сербского государства, которой принадлежала основная черногорская часть территории) Черногория стала “республикой под владением своего митрополита”, оставаясь таковой и в дальнейшем(2). Отметим, что для Европы нового времени государственное устройство Черногории было явлением архаичным. Республики Балканского региона (Дубровник, Ионическая республика) находились на гораздо более высокой ступени политической организации.

Органом высшей власти в Черногории издавна являлся Общечерногорский збор, а затем скупщина, которая во второй половине XVIII века являлась собранием народных старейшин. Этот государственный орган утверждал митрополитов и губернаторов, а с конца XVIII века – правительство.
Время правления в Черногории самозванца явилось прорывом к авторитарной власти. Все началось с того, что в расположенной на Адриатике сельской общине Маины в 1766 году появился безвестный странник, называвший себя Степаном Малым. Эта приморская территория, как и ряд других, была отторгнута в 1718 году Венецией и относилась к так называемой “Венецианской Албании”. Как и все самозванцы, он тщательно скрывал свое истинное происхождение, сообщал о себе крайне противоречивые сведения: одним он намекал на свою принадлежность к роду правящей средневековой династии Неманичей, другим сообщал, что происходит из Далмации, третьим – что он “турецкий подданный из Боснии”, “родом из Янин”, “из Австрии”, “дезертир из Лики”, “родом черногорец”3, и, наконец, что он русский император Петр III. Черногорцы признали в Степане Малом русского царя, и он довольно быстро стал полновластным правителем Черногории, лишив власти митрополита Савву.
События в Черногории тщательно отслеживались в Петербурге. С началом русско-турецкой войны 1768-1774 годов у Екатерины II под влиянием находившегося тогда в Италии графа Алексея Орлова сложился план привлечения балканских народов к войне против Турции. С этой целью она посылала эмиссаров на Балканы, в том числе и в Черногорию. В 1768 году Екатерина приказала отправить в Черногорию советника русского посольства в Вене капитана Г. Мерка с грамотой, призывающей судить самозванца. Когда Г. Мерк из-за противодействия венецианских властей не попал в Черногорию, это вызвало резкое недовольство императрицы. “Пропавшей грамоте” не суждено было попасть в Черногорию: этому воспрепятствовал Орлов4, который полагал, что гневное послание Екатерины не послужит на пользу общему делу борьбы с турками. Под влиянием новых планов монархиня изменила свое отношение к Степану Малому.
Возлагая надежды на балканских славян, Екатерина II направила в Черногорию генерала князя Ю. В. Долгорукова, который прибыл в Цетинье в августе 1769 года. Русская делегация доставила в Черногорию партию оружия и грамоту Екатерины с призывом к выступлению против турок (в ней ничего не говорилось о Степане Малом). Перед отъездом Долгоруков подарил Степану Малому русский офицерский мундир, обнял и расцеловал его на прощание.
Академик Е. В. Тарле полагал, что миссия Долгорукова окончилась провалом5. Однако об успешности ее свидетельствует то, что по возвращении из Черногории князь получил награды. В Черногории окрепло русское влияние, через полгода после отъезда князя черногорские вожди в письме к венецианскому провидуру (глава администрации) в Которе высказывались: “Знаешь ли, господин, что мы сегодня российские? Кто стоит против России – стоит против нас”6. Летом 1770 года, в те дни, когда русская эскадра разбила турецкий флот при Чесме и высадила десант в Греции, черногорцы во главе со Степаном Малым воспрепятствовали объединению войск боснийского, герцеговинского и албанского пашей с главными турецкими силами, что, вполне вероятно, было результатом тайных переговоров князя и Степана Малого, о чем Долгоруков писал в своих мемуарах.
Степан Малый жесткой рукой наводил порядок в стране: ввел смертную казнь за кровную месть, учредил суд, исполнение приговоров которого контролировал специальный военный отряд. По его приказу была построена тюрьма (именуемая в народе “Степановой темницей”), внутрь которой можно было в любой момент пустить воду. Некоторых преступников Степан Малый наказывал “по московскому обычаю”: велел закапывать в землю по горло, оставлял в таком положении несколько дней, после чего изгонял из страны до дня св. Георгия7.
Осенью 1770 года при проведении ремонтных работ на дороге Степан случайно подорвался на заложенной в скале мине и ослеп. Помещенный в монастырь в Брчеле, он продолжал руководить страной и с нетерпением ждал прибытия русского флота в Адриатику, чтобы объединенными силами обрушиться на турок. Но подосланный шкодринским пашой (Северная Албания) наемный убийца грек Станко Клазомуня (Паликарда) заколол спящего Степана кинжалом. Произошло это 22 сентября 1773 года.
В 1784 году на митрополичий престол вступил выдающийся государственный деятель Черногории митрополит Петр I Петрович Негош (1784-1830), проводивший активную внутреннюю и внешнюю политику, где России отводилось центральное место. В свою очередь, Россия нуждалась в черногорцах как военных союзниках.
В войне 1787-1791 годов Австрия была союзницей России и балканскому театру военных действий отводилось важное место. Вена и Петербург рассчитывали привлечь к борьбе с турками шкодринского пашу Махмуда Бушати (лишь номинально подчинявшегося Порте) и Черногорию. О том, что такой союз, казалось бы, непримиримых врагов (черногорцы постоянно находились в состоянии вооруженной конфронтации с Северной Албанией) желателен и реален, информировали Петербург многие российские дипломаты. Черногорско-албанский альянс мог дать до 60 тысяч опытных воинов, готовых вступить в бой против Турции.
Вице-канцлер И. А. Остерман поручил послу в Венеции А. С. Мордвинову установить связь с албанским пашой. Весной 1788 года российский дипломат И. (Дж.) Оливьери отбыл из Венеции в Черногорию, имея при себе письма Мордвинова к черногорскому владыке и шкодринскому паше, в которых давались гарантии военной помощи со стороны России в случае вступления в войну против турок.
Черногорцы были в курсе всех дел. В Шкодре побывала черногорская делегация, сам Негош лично встречался с пашой, и переговоры о союзе прошли удачно. Но неожиданное трагическое событие разрушило планы русской и австрийской дипломатии. Австрийская делегация во главе с представителем императора де Броньяром на обратном пути подверглась неожиданному нападению албанцев, и все австрийцы были убиты.
Вскоре черногорцы по инициативе находившейся в стране австрийской военной миссии напали на владения шкодринского паши, но военные действия австро-черногорских войск не принесли успеха. В эти дни в Черногорию прибыла русская военная миссия во главе с подполковником М. К. Ивеличем. Российские эмиссары критиковали австрийцев и Петра Негоша за преждевременное выступление. После военных неудач австрийцы тайно бежали из Черногории. Затем и русская военная миссия по настоянию Австрии, не желавшей укрепления позиций России в этом регионе, покинула Черногорию.
Все попытки России помочь Черногории (отправить эскадру в Средиземное море, направить к “Адриатическому морю и Черным Горам” сухопутные войска) были сорваны. Оставшись одна, Черногория продолжала борьбу с Северной Албанией, а прощенный Портой Махмуд Бушати вновь восстал против султана и грозил, что пойдет на Адрианополь. Османская империя оказалась бессильной перед мятежным пашой, и то, что не сумела сделать она, удалось маленькой Черногории. В результате двух блестящих побед при Мартиничах и Крусах (1796) над многократно превосходящими силами противника Черногория укрепила свою политическую самостоятельность и избавилась от опаснейшего врага – Махмуда Бушати. Если в первом сражении шкодринский паша был ранен и, как писал участник боя архимандрит С. Вукотич, “в большом сумнительстве жизни тогда от ран находился”, то второе стало для него последним. Его голову доставили в Цетинье и выставили на всеобщее обозрение. О победе митрополит известил российские власти, и в ответном письме вице-канцлера П. А. Зубова отмечалось, что русский двор “с удовольствием и радостью” узнал о “знаменитой победе”, одержанной черногорцами(8).
Разделавшись с Бушати, черногорцы избавились от угрозы порабощения, а возможно, и полного физического истребления. Однако набеги с соседних османских владений не прекращались. Заинтересованное в поддержании единства и укреплении власти митрополита, русское правительство установило в 1799 году ежегодную субсидию в одну тысячу червонцев на государственные нужды Черногории. Эти деньги были крайне необходимы черногорцам и их владыке, который заявлял, что благодаря субсидии в стране были заведены суды и издан Законник(9).
Балканская политика России вплоть до войны с турками 1806-1812 годов во многом определялась русско-турецким союзным договором (1798), направленным на противостояние захватам Бонапарта в Восточном Средиземноморье. В этих условиях русское правительство пыталось сдерживать антитурецкое движение балканских народов. Летом 1803 года в МИДе обсуждался вопрос о принятии необходимых мер в случае высадки французского десанта на адриатическое побережье. В Петербурге еще не знали, что Негош в 1802 году вступил в тайные переговоры с французами и предложил Наполеону вооруженную поддержку в расчете на то, что Франция вступит в войну с Османской империей.
Об этом Александра I и МИД первым уведомил прибывший в Петербург в июне 1803 года архимандрит С. Вукотич. Вскоре аналогичные сведения поступили от российских дипломатов. Эти известия ошеломили российское руководство.
В Черногорию был направлен ранее бывавший там генерал-лейтенант М. К. Ивелич, главной задачей которого была организация обороны адриатического побережья от возможного вторжения французов. Ивелич вез с собой обращенную к черногорцам грамоту Александра I и письмо Синода с требованием явиться на высший церковный суд. В югославской историографии миссия Ивелича и ее результаты трактуются в сугубо отрицательных тонах. Между тем благодаря энергичным действиям генерала удалось предотвратить десант французов. Другая часть его поручений, направленная на подрыв влияния митрополита и отстранение его от власти, закончилась провалом, встретившись решительное сопротивление.
Ивелич не рискнул появиться в Черногории, а остановился вблизи, в Которье. Однако рассылаемые им письма к черногорским старейшинам с призывом не повиноваться митрополиту, поскольку он держит при себе “французского шпиона” аббата Дольчи, передавались этими старейшинами Петру Негошу. Следует заметить, что, поступая таким образом, Ивелич лишь выполнял то, что ему было поручено. Российские власти, снабдив своего эмиссара ультимативными инструкциями, по сути дела, грубо вмешивались во внутренние дела страны, формально даже не связанной с Россией какими-либо обязательствами. Несмотря на фактическое покровительство, оказываемое Россией Черногории, российское правительство избегало его оформления в соответствии с нормами международного права, чего многократно, но безрезультатно, добивались в Цетинье.
Личные отношения Ивелича и владыки черногорского не сложились. По настоянию русского генерала был арестован аббат Дольчи. В апреле 1805 года он скончался в тюрьме от сердечного приступа. Такова официальная версия, хотя о его смерти ходили противоречивые слухи. Так, отставной русский чиновник Ф. Марошевич (выходец из Черногории) считал, что митрополит “сотоварища своего и благодетеля аббата Дольчи отправил, как говорится, в другой свет”(10). Между тем балканские дела требовали тесного взаимодействия с Черногорией, которая в короткий срок могла выставить 12 тысяч опытных воинов. Туда была направлен дипломат С. А. Санковский, благодаря умелым действиям которого русско-черногорские отношения быстро нормализовались.
Миссия Санковского преследовала и важные политические цели. Его поездка была также увязана с намеченной военно-морской экспедицией адмирала Д. Н. Сенявина в Средиземное море, в задачи которой входила защита Ионических островов и Греции от возможного вторжения французов.
Потерпевшая поражение от Наполеона Австрия по условиям Пресбургского мира (декабрь 1805 года) должна была отдать Франции Далмацию и Боку Которскую, приморскую область, включавшую в себя Которскую бухту, вход в которую защищался тремя крепостями – Котор, Херцег-Нови и Шпаниола. Обладание Которской областью позволяло Венеции, а затем Австрии контролировать торговые и политические связи черногорцев, поэтому Черногория стремилась к объединению с Бокой Которской. Из 45 тысяч жителей Боки две трети были православными. Они также желали воссоединиться с черногорцами и противились возможной французской оккупации. Под нажимом Ивелича и Санковского, поддерживаемых боевыми отрядами черногорцев и мощью пушек эскадры Сенявина, австрийцы в конце февраля 1806 года вынуждены были уступить Боку Которскую русским и черногорским войскам.

Сенявин поставил задачу изгнать французов из Далмации и оккупированного ими в мае 1806 года Дубровника. Черногорцы издавна относились к Дубровницкой республике враждебно, видя в ней союзника Порты. Бокельцы, успешно занимавшиеся морской торговлей, были заинтересованы в ослаблении Дубровника. Приняв помощь черногорцев и бокельцев, Сенявин осадил Дубровник.
Черногорцы в бою наводили панику на французов. Несмотря на обещание русского командования платить деньги за каждого живого пленника, черногорцы их не приводили, а “считали за особую славу резать головы”(11), – отмечал участник сенявинской экспедиции. Жестокость черногорцев пытался объяснить Сенявин в письме к французскому генералу Лористону. Адмирал, сетуя на их “низкую просвещенность”, отмечал, что они не нападали на дружественные или нейтральные земли, но увидев, что войска приблизились к их границам, действовали по азиатскому обычаю – “не просить и не давать пощады”(12).
В ходе боевых действий Дубровник был блокирован и с моря, и с суши, черногорцы прервали снабжение его водой. Казалось, ничто не может предотвратить падения города, но в дело вмешалась дипломатия. В Петербурге австрийский посол граф Мерфельд умолял отдать Которскую область Австрии для последующей передачи ее французам, уверяя царя, что в противном случае разгневанный Наполеон уничтожит Австрию. И хотя этого не произошло, слухи о предстоящем уходе русских войск привели к тому, что большинство черногорцев и бокельцев разошлись по домам. Для штурма Дубровника у Сенявина осталось 2300 человек, против 13 тысяч у неприятеля, поэтому в конце июня 1806 года осада была снята.
Опираясь на присутствие русской эскадры, Петр I Негош в 1807 году разработал план создания славяно-сербского государства путем объединения Черногории, Боки Которской, Герцеговины и Дубровника. Центром державы должен был стать Дубровник. Данное государство, по мнению Негоша, должно было находиться под верховной властью Александра I и управляться президентом из “природных россиян”. За собой черногорский митрополит оставлял должность вице-президента. Объединение в единое государство части югославянских земель Негош увязывал с успешным антитурецким выступлением балканских славян.
В условиях русско-турецкой войны резко возросло значение Боки Которской как возможного плацдарма для установления связей с повстанческой Сербией и герцеговинцами с целью проведения крупной военной диверсии в тылу турецких владений, что сулило самые благоприятные перспективы, вплоть до создания “линии начиная от Черного моря до Адриатического”. Петр I Негош при активном участии Санковского разработал план вступления русско-черногорско-бокельских войск в Герцеговину. Однако в ходе зимне-весенней (1807) герцеговинской операции Санковским, взявшимся за несвойственное ему дело, были допущены грубые ошибки и просчеты, что привело к провалу операции, большим потерям и пленению 60 русских солдат. Заметим, что большинство черногорцев, попадавших в плен во время сражений того времени, лишали себя жизни, разбивая головы о камень или уморив себя голодом, предпочитая смерть плену(13).
Несмотря на две крупные неудачи (снятие осады Дубровника и провал герцеговинской операции), в целом боевые действия русских и югославянских союзников были успешными. Под контролем союзников находилась значительная территория адриатического побережья. На очищенной с помощью бокельских корсаров Адриатике полностью господствовал российский флот. Сенявин неоднократно отмечал храбрость, мужество и боевые заслуги черногорцев и бокельцев, награждал их. Зародившееся боевое содружество способствовало укреплению дружбы между русскими и югославянами. Однако Тильзитский мир, по условиям которого Бока Которская отходила к Франции, перечеркнула многие надежды и планы черногорцев, а с уходом эскадры Сенявина оборвались тесные военно-политические связи между Черногорией и Россией. Все же они не были окончательно прерваны. Александр I назначил личную пенсию митрополиту, не прекращались церковные контакты. В 1815 году партия черногорцев переселилась в Тираспольский уезд, где ими было основано поселение Цетинье.
18 октября 1830 года скончался митрополит Петр I Петрович Негош. Его завещание содержит страстное заклинание: “Кто из вас черногорцев и бердян помыслил только отойти от покровительства и надежды на единородную Россию, у того у живого да отпадет мясо с костей, и да будет лишен всякого блага и в сей, и в вечной жизни”(14).
Его преемнику Петру II (1830-1851) досталось тяжелое наследство. В стране из-за ослабления центральной власти вновь воцарились анархия и самоуправство. К этому добавлялось и постоянное военное противостояние на границах. По данным русского представителя в Черногории Е. П. Ковалевского, “две пятых населения Черногории погибало на поле битвы, одна пятая – от ран и только менее двух пятых умирало естественной смертью”(15). Даже нищие выпрашивали у путников не деньги, а порох, свинец и патроны.
Петр II сумел создать достаточно эффективный аппарат управления страной. Как и его предшественник, он старался опереться на Россию. Знаменательным рубежом в развитии русско-черногорских отношений стал 1837 год. Он начался с острого конфликта, вызванного желанием Негоша посетить Францию, где он, по мнению российских и австрийских властей, мог подпасть под влияние “революционных идей”, а закончился тем, что после поездки владыки в Петербург и ему была выделена дополнительная ежегодная субсидия в 80 тысяч рублей.
Оказывая помощь Черногории, Россия взамен требовала неукоснительного послушания и следования в фарватере российской политики на Балканах, которая была направлена на сдерживание национально-освободительных движений. Следуя советам из Петербурга, Негош старался поддерживать мирные отношения с турецкими владениями, австрийскими властями Далмации, однако отсутствие точно определенных границ с соседями порождало конфликты и вооруженные столкновения.
Постоянная взрывоопасная ситуация существовала на границах Черногории и Северной Албании. В послании “к подгорицким и спужским туркам” (1834) Негош отмечал: “Знайте же, что мы готовы с вами жить в мире и тишине, если вы хотите того же. Если же не хотите, то какой мерой вы нам отмерите, такую и мы вам вернем”. И возвращали в полной мере, поскольку, “если им не мстить, они хуже и ожесточеннее бывают”, – замечал Негош в письме к русскому консулу в Дубровнике Й. Гагичу.
В 1833 году к власти в Герцеговине пришел Али-паша Ризванбегович. По меткому замечанию классика югославской литературы Иво Андрича, это был один из тех “маленьких султанов”, которые в первой половине XIX века утвердились на какое-то время на окраинах Османской империи, когда стамбульские власти теряли последние силы. Ризванбегович был расчетливый правитель, ведший свою игру со Стамбулом, он то воевал, то мирился с Черногорией. Камнем преткновения был вопрос о принадлежности Грахова, важнейшего торгового и военно-стратегического пункта турецких владений в Герцеговине. Взаимоистощающая борьба в конечном итоге заставила обе стороны пойти на переговоры и при посредничестве российских дипломатов заключить ряд мирных соглашений (1838-1843), по которым власти Герцеговины признавали Черногорию “независимой областью”. Несмотря на то что Порта отказалась их ратифицировать, Али-паша Ризванбегович вынужден был считаться с независимостью Черногории и ее “особыми интересами” в Грахово.
Если отношения с османскими соседями в основном строились на военном противостоянии, то на границе с Австрией вплоть до 1838 года стороны не доходили до вооруженного конфликта. Он все же начался из-за незначительного территориального спора, а закончился тем, что четырехтысячный австрийский корпус вторгся в Црмницкую нахию, где его уже ожидали черногорцы. Укрывшись за скалами и оставаясь практически неуязвимыми, черногорцы расстреливали в упор противника, стремясь в первую очередь уничтожить офицеров. По свидетельству очевидца этих событий, находившегося тогда с миссией в Черногории русского капитана Е. П. Ковалевского, “резня была страшная”(16). Поражение отрезвило австрийцев, и в 1841 году при российском посредничестве была заключена конвенция, точно установившая австро-черногорскую границу.
С конца 1830-х годов роль и место Черногории в балканской политике России начинает постепенно возрастать. Черногория становится важной точкой опоры России в балканском регионе в силу своего выгодного политического и стратегического положения, прорусских симпатий населения.
В октябре 1851 года Петр II Негош скончался от чахотки, и его преемником стал племянник митрополита Данило Петрович Негош (1851-1860). Монашеская ряса не прельщала молодого правителя, и в марте 1852-го решением скупщины Данило был провозглашен князем. В Петербурге с пониманием отнеслись к желанию народа преобразовать Черногорию в светскую монархию.
В годы правления Данилы был введен подоходный налог (“дация”). Противники введения податей обращались к черногорскому народу со следующими словами: “Если мы туркам ничего не платили, почему мы должны платить Данилу Станкову, голодранцу с Негушей, который хочет нас обобрать и ограбить, как будто он паша?”. Но платить все же пришлось, а тех, кто уклонялся от уплаты налогов, заставляли платить силой. Данило окончательно подавил сепаратизм проалбанской направленности в Черногории. Во внешней политике князь Данило, как и его предшественники, ставил задачу добиться международного признания независимости Черногории, расширения ее территории и получения выхода к Адриатическому морю. Преследуя эту цель, черногорцы в 1852 году вторглись в Северную Албанию и захватили крепость Жабляк. Этот локальный конфликт привел к черногорско-турецкой войне 1852-1853 годов. Черногория была близка к поражению, и только благодаря энергичному вмешательству России и Австрии катастрофа была предотвращена.
Накануне и во время Крымской войны в высшем руководстве России рассматривалась возможность привлечения черногорцев и других балканских народов к антиосманской борьбе. Черногорцы были готовы по первому сигналу России вступить в войну против Турции. Однако реализовать масштабную военную операцию помешала враждебная позиция Австрии, а также отступление русской армии за Дунай.
Лишь в результате русско-турецкой войны 1877-1878 годов многовековая героическая борьба черногорского народа за свободу и независимость завершилась победой – провозглашением суверенитета Черногории, расширением ее территории и обретением выхода к Адриатике.

В свое время академик О. Н. Трубачев указал мне на книгу профессора Афанасия Матвеевича Селищева “Славянское население в Албании”. Многое знал Трубачев о странах и людях, о языках и язы?ках… Потому-то тогда, в октябре 1998 г., будучи на конференции в Черногории, он и поехал в Косово, прямо в Приштину, в университет читать о славянах, потому-то тогда он, великий славист, особенно подчеркнул, что мы должны совершать поступки, мы должны быть там вместе со страждущими сербами. Академик Трубачев стал первым русским “десантом” в Косове в то жаркое время, когда на Балканах уже 8 лет шла война, второй – славная парашютно-десантная рота, – как известно, прибыл на бронемашинах 12 июня 1999 г., дерзко и смело, по-русски за одну ночь из Боснии в Косово, заняв, к удивлению Запада, прочные позиции на аэродроме Слатина в Приштине… Современная “Россия” бездарно сдала эти боевые позиции, но не сдала их Россия историческая, которая еще дышит в нас, русских.

После октябрьского переворота в Империи, судьба профессора Селищева оказалась весьма непростой, впрочем, как и судьбы многих замечательных русских ученых. В СССР – разгром славистики, аресты, ссылки, лагеря, невозможность публиковать свои труды… А вот в Софии вышли две его удивительно актуальные сегодня монографии “Полог и его болгарское население. Исторические, этнографические и диалектологические очерки северо-западной Македонии” (1929) и “Славянское население в Албании” (1931), в которых языком науки, оперируя неопровержимыми фактами и доказательствами, ученый рассказал о трагической судьбе двух православных южнославянских народов – болгар и сербов. После этого ученый был арестован…

Вторая монография Селищева обнимает 7 разделов: Юго-западная граница болгарской языковой области в настоящее время (1); Политические, культурно-общественные и этнические отношения в Албании (2); Славянские заимствованные слова в албанском языке (3); Славянские топографические названия в Албании (4); Черты славянской речи в Албании (5); Список славянских заимствованных слов в албанском языке (6); Список славянских топографических названий в Албании (7). В предисловии автор говорит буквально следующее: “Славянское население в Албании было многочисленно. Изучение условий, в каких находилось оно тут, обозрение расположения мест славянских поселений, культурно-исторический и лингвистический анализ заимствованных славянских слов в албанском языке и славянской топонимии в Албании дает ответ на вопросы большого значения при изучении судеб славянского населения на Балканском полуострове” ( III ). Исследование о славянах в Албании – это довольно объемный, если быть точным, 352-х страничный труд да еще с подробной картой Албании. Но, разумеется, не современной, а исторической провинции Албания; близ здешних пределов, как говорит Геродот, обитали иллирийцы. Любопытно, что именно к этому народу и возводят свое происхождение современные албанцы, стремясь подтвердить свою автохтонность на берегах Адриатического моря. Но наука, увы, показывает, что это несовсем так или совсем не так.

Во второй главе своего исследования А. М. Селищев уделяет внимание и этому, особенно сегодня, важному вопросу. Позволим себе привести лишь небольшую выдержку: “Несомненных исторических и лингвистических указаний на пребывание предков этого народа в римской и греческой Албании в первые века нашей эры не имеется. У албанцев нет следов непосредственной связи с старо-далматинским населением. Предки албанцев сидели где-то вдали от моря. У них нет своих терминов для морского плавания и для рыбной ловли. Эти термины позднее были заимствованы ими у романцев, греков, славян и турок. На то же указывает и культурно-бытовая жизнь албанцев. Они плохо знают море; они не имели и не имеют связей с другим берегом Адриатического моря; они плохие пловцы и бессильны справиться с переправой через реки при разливе их… В образе жизни албанцев слабо представлены средне-земноморские элементы. Изучение древнейших явлений языка албанцев, – явлений, указывающих на взаимоотношения отдаленных предков албанцев с фракийцами и иллирийцами, древнегреческие заимствования, находящиеся в албанском языке, недалекое нахождение предков румын от предков албанцев, – все это приводит N. Jokl ‘а к предположению, что некогда предки албанцев жили в области древней Дардании” (50). Когда и откуда пришли албанцы в Албанию не ясно.

Было время, когда Албания входила в состав Болгарского Царства ( IX в.), Византийской империи ( XI в.), Сербского и Греческого Царства царя Душана (+ 1355), между прочим, столицею Державы был город Скопле. На Косовом поле в трагической и великой битве 1389 г. в войсках св.князя Лазаря были и албанские латники. А знаменитого Скендербега (+ 1468), правителя средней Албании и освободителя ее от турок, воспели в народных песнях, разумеется как своего героя, и албанцы, и славяне. Турецкое нашествие почти на 500 лет легло тяжким бременем на балканские народы. И если сербы и болгары преимущественно сохранили православие, то албанцы приняли ислам.

Но обратимся к Селищеву и процитируем некоторые фрагменты его труда, имеющие, на наш взгляд, самое прямое отношение ко дню сегодняшнему.

” XIV – XV века – время весьма сильного, иногда бурного распространения албанцев, спускавшихся с гор и устремлявшихся в соседние края… В своем движении уже в это время они теснили во многих местностях славянское население. Наибольшей экспансии, – экспансии бурной, разрушительной, разбойнической, – движение албанцев на восток и север приобрело в конце XVII -го, в XVIII – XIX вв. Слабость турецкой власти в Албании и в Македонии, самовластие албанских пашей, бедность многих горных албанских местностей, хищность и разбоничество, развившиеся в предшествующие века одичания страны под турецкой властью, бегство от кровавой мести, все это обусловливало переселение и набеги албанцев на славянские местности на юго-востоке Албании, в Македонии и Старой Сербии. Кровавый террор сопровождал водворение албанцев в этих краях. Только, может быть, в немногих местах устанавливались добрососедские отношения славян и албанцев. Господствующее положение мусульманина в отношении гяура, хищничество пришельцев, бездействие турецкой власти по обузданию разбойничествовавших албанцев давили славянское население. Этот гнет стал еще сильнее во 2-ой половине XIX -го века при обострении религиозной розни, при пробудившемся национально-общественном движении, при вмешательстве в это движение посторонних агентов, при резко обнаружившейся государственной немощи Турции” (7-8).

Поразительно, но как все это перекликается с днем сегодняшним в Косове! Ну, а если несколько изменить терминологию то просто с национальной политикой коммунистов в ФНРЮ, СФРЮ, и наконец в Югославии и в созном государстве Сербии и Черногории. Ибо коротко говоря, это политика геноцида сербского народа. Сегодня ни для кого уже не секрет факт сотрудничества Тито с фашистами во время Второй мировой войны, его дружба-служба с Черчилем, его вовсе не неожиданный разрыв со Сталиным, тайны Голого острова так удивительно напоминающие тайны Ясеновца и т. д. С 1945 г. и вплоть до сего дня эта политика и осуществляется на Балканах. Ибо сербский народ, православный, смиренный и сильный, талантливый и духовный есть помеха для вожделений “золотого миллиарда”, ибо только сербский народ здесь, в Южной Славии, так же как и русский народ в России, имеет могучее чувство Отечества, Земли, Бога. Приведенная выше цитата – это, так сказать, минимодель политики нового мирового порядка-глобализма.

В книге А. М. Селищева есть особо ценный с исторической точки зрения материал – донесения русских консулов с Балкан. Эти документы хранятся в Архиве МИД’а и практически недоступны широкому читателю.

Полны ужаса эти донесения консулов из Битоля и Призрена об условиях жизни сербского (и христианского вообще) населения в этих областях. “Наши деревни, жаловались жители Прилепа, стали похожи на мясные лавки”… “Христиане в Дебрах, составляющие меньшинство населения страны, задыхаются от нестерпимого гнета мусульманского (гего-албанского) большинства. Трудно представить насилий, которым не подвергали бы их албанцы. Отдавая последним большую часть продуктов своего труда за право дыхания, право жизни, как подобает истинным закабаленным рабам… – они (дебрские христиане) все-таки ни на один час не уверены в своем существовании” (из Битоля от 25 ноября 1876 г). “Так же было там и позднее, – замечает Селищев, – после русско-турецкой войны” (8). А вот еще одна выдержка из донесения вице-консула Няги от 15 октября 1880 г.: “По приезде в Охрид я тотчас же был удивлен, найдя христианское население, погруженным, так сказать, в маразм, трудно описуемый. Объяснение оказалось немедленно же: окруженное мусульманским (албанским) населением, постоянно враждебным, насильническим, находящим удовольствие в убийстве и грабеже, и не находя в правительственных органах никакой защиты и гарантии, несчастные христиане совершенно потеряли уверенность в лучшем будущем и предались унынию, неизбежные последствия которого я не буду изображать…” Или из сообщения призренского консула Тимаева от 26 ноября 1866 г.: “…Рекане (албанцы)…, поднявшись, хищнически прошли следующие села: Сверке, Будисафце, Крушево… (перечисляется более десятка сел – Н. М.). Во всех этих селах разбойники дочиста ограбили все, что нашли. Они захватывали скот, платье; срывали с голов женщин платки и снимали с ног башмаки. Все эти захваченные вещи отсылали в свои села и в Малессию. Разбойники собирали подати, мучили христиан, насиловали жен, отгоняя мужей от ложа; выбрасывали мертвых из гробов. <…> Они (христиане – Н. М.) умирают с голоду и холоду, лишенные хлеба и убежищ, из которых были изгнаны… Таково положение в Печьской нахии; в самом же городе не лучше. Там Ибраим Заим, Хайрадин Бонда, Хайдин Мерча, Юса Касапин и другие связывают православных на улице, бьют их, остригают усы, на постыжение, разбивают дома и лавки, грабят, вынуждают деньги. На стороне разбойников были даже члены Печьского меджлиса…” Это Косово вчера 1.

Консул Тимаев говорит: “Мне пишут из Печа, что злодеяния арнаут (албанцев) неисчислимы, что страдания христиан непомерны и невыразимы, между тем как здешние турецкие власти уверяют, что все спокойно и ничего необыкновенного нет” (1866).

Этот богатейший и страшный материал, собранный в исследованиях профессора Селищева позволяет сделать неопровержимые, серьезные выводы о кардинальном различии в этнопсихологии славян и албанцев. Очевидно, что и “примитивный” ислам с его “земными радостями на небе”, действительно, как-то ближе оказался последним. Мы отнюдь не склонны подчиняться известной точке зрения, что религия в первую очередь формирует характер народа, напротив, народ с его психологией рождает религию, ту, что соответствует его психологическому характеру, религия же только оттачивает этот самый характер. И славяне-мусульмане все равно как-то нам ближе.

Процитируем из Селищева еще один любопытный фрагмент: “В 1839 г. в Пологе побывал немецкий ботаник А. Гризебах. Направляясь к шар-планинской вершине Кобилица, он проехал через албанские села Селце и Вейце. О внешнем виде их обитателей он заметил: “недоверие во взгляде составляет характерную черту у всех горцев-албанцев и никогда путешественник не смешает с ними болгарина или турка (выд. – Н. М.)”" (17). Об этом же говорит и русская путешественница М. Ф. Карлова в своих записках “Турецкая провинция”, и А. М. Селищев обширно цитирует ее, в том числе и в “Пологе”; позволим себе лишь один штрих: “В особенности же характеризует этих албанцев необыкновенно суровый взгляд, так и видно, что народ разбойнический. <…>…наш кавас (проводник) Мустафа, который, будучи сам албанец,.. беспрестанно твердил нам, что здесь надобно быть осторожным, что здесь Албания, – страна дикая, народ – геги, люди недобрые, что таких разбойников, как геги, свет не производил…” (18). Как тут не вспомнить незабвенного М. Ю. Лермонтова, порядочно рассказавшего о нравах чеченов в повести “Бэла”. “Вот, батюшка, – говорит своему спутнику Максим Максимыч о разбойниках чеченцах, – надоели нам эти головорезы; нынче, слава Богу, смирнее; а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уж где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди – либо аркан на шее, либо пуля в затылке”. Кстати, сербы, поясняя неискушенным русским, что такое албанцы (шиптари), часто сравнивают их именно с чеченцами. И кажется, сербы – это единственный народ в мире, который хорошо понимает, что такое чеченская война в (и для) России.

О традиционной склонности албанцев к грабежу, как к средству существования, свидетельствуют документы уже с XIII в. Последние события в Косове лишь подтверждают сию устойчивую вертикаль психологии этого народа. И еще один яркий штрих душе- и умоначертания албанцев сообщает проф. Селищев: “Убийства и кровавая месть – обычные явления албанской жизни. В конце XIX в. и в начале XX -го в на сев.-западе Албании ежегодно умирало от кровавой мести около 19% взрослого мужского населения, а на севере, в Топлане – больше 40%. Кровавые распри отразились в характере постройки жилища. Оно должно дать не только убежище от дурной погоды, но и защиту от врага. Такое значение имеют башни-кулы… Бар. Фр. Нопча сделал наблюдение, что постройки с кулами чаще встречаются в тех албанских краях, где наиболее распространена кровавая месть. По нескольку лет приходится мужчинам отсиживаться в своих кулах во избежание кровавой мести, со стороны тех, кому “задолжали кровь”" (88).

Говорит автор и об албанизации славянского населения, влекшей за собой, правда, иногда смену религии. Становясь мусульманами, славянское население усваивало албанский язык, но, что интересно, сохраняло и свой, родной, поэтому, например, совсем неудивительно, что сербы-мусульмане прекрасно говорят по-сербски, хотя в их говорах процент заимствований из турецкого языка, естественно, выше 2.

Вывод, который делает ученый, прискорбный – “В таких условиях находилось славянское население в Албании и в пограничных с нею краях. Эти условия определили судьбу населения. Часть погибла, часть ушла в другие местности, оставшиеся обалбанились в течение времени” (90).

Трудно к этому что-либо добавить. Особенно сегодня, когда вооруженные до зубов албанские бандиты, чуя свою безнаказанность за широкой спиной НАТО, вольной волею гуляют по Косову – “соборной иконе сербского народа”, как назвал эту великую святую землю сербов патриарх Павел.

---

1 А вот Косово сегодня: разбито, взорвано и уничтожено более 200 сербских храмов и монастырей, многие из которых являются памятниками христианской культуры мирового значения. Резня-масакр – это слово слышится на каждом шагу, наверно, оно стало за последние 16 лет наиболее употребимым в сербском языке; убивают и насилуют не толлько мирян, но и священников, монахинь, грабеж, погром… Древняя Печьская патриархия – монастырь 12 апостолов, святая Грачаница, Дивные Высокие Дечаны под угрозой… “Монастырь Высокие Дечаны со своими насельниками показался нам Божьим раем после страшных зрелищ погромов, грабежа и разбоя, свидетелями которых мы оказались, путешествуя в сопровождении итальянского конвоя по косовской земле 17 августа 1999 г. Святая сербская земля – Косово. Разрушенные села и города, человеческие лица, искаженные ненавистью и злобой. Рассказы о резне и убийствах сербов, присутствие иностранных войск, тяжелая военная техника. Все это с трудом вмещается в человеческое сознание. Мы провели порядочно времени в монастырской трапезной, приходя в себя после грозных впечатлений дня, спать не хотелось, да и никто из нас не смог бы заснуть”, – так начинает свою повесть “Разговоры с Косовскими иконами” сербский писатель Любомир Перунович.

2 Мы намеренно опускаем разговор о филологической части исследования пересказать ее просто невозможно, речь идет об очень интересных заимствованиях в албанском из славянского, которые показывают, как варвары хотя бы частично окультуривались.

Источник: http://www.voskres.ru/bratstvo/maslennikova.htm

История антифашистского сопротивления и народно-освободительной борьбы против немецко-фашистских захватчиков на территории Югославии в годы Второй мировой войны достаточно подробно освещена в отечественной и югославской историографии. Однако в советский период большинство югославских авторов уделяло основное внимание роли коммунистической партии в этой борьбе. Фактически имело место несколько одностороннее понимание этого процесса, многие значительные исторические фигуры отодвигались на задний план или намеренно предавались забвению. Отечественная историография в этом отношении, к сожалению, чаще всего шла следом за историографией югославской. В настоящее время знакомство с опубликованными за последние годы документами и мемуарами позволяет несколько по-новому взглянуть на события Второй мировой войны. Одной из малоизученных и актуальных тем по-прежнему является вопрос о роли Сербской православной церкви в событиях Второй мировой войны на Балканах. До сих пор, например, практически не освещён факт ареста Патриарха Гавриила немцами в 1941 году, в то время как Сербский Патриарх стал единственным церковным деятелем столь высокого ранга в восточной Европе, который подвергся аресту, суду, продолжительному заключению и отправке в концлагерь Дахау. Совершенно очевидно, что для этого должны были быть какие-то особые основания, и изучение архивных материалов и мемуаров позволяет сказать, что они действительно были.
Обратимся, однако, к исторической канве событий. 6 апреля 1941 года после начала воздушных налётов авиации вермахта на Белград патриарх покинул столицу и направился вслед за эвакуирующимся на юг страны правительством. Встретившись по дороге с некоторыми государственными деятелями, он прибыл 10 апреля в монастырь Острог. 14 апреля сюда же прибыл король Петр II в сопровождении министра двора Кнежевича. Поскольку в стране сложилось критическое положение, патриарх посоветовал им обоим срочно покинуть Югославию, что они и сделали, отправившись самолётом в Грецию.
После того как 17 апреля была подписана капитуляция югославской армии, патриарх продолжал оставаться в Остроге, намереваясь в скором времени вернуться в Белград, но 23 апреля в монастырь нагрянули немцы. Ворвавшиеся к патриарху солдаты сообщили, что он арестован по личному приказу Гитлера как военный преступник. Арест сопровождался угрозами и оскорблениями, при обыске монастыря немцы жестоко избили шефа патриаршего кабинета Душана Дожича, а самому патриарху пришлось провести 6 часов под снегом и дождём.
Через полтора дня патриарх был доставлен в Сараево, где его поместили в занятой немцами школе. Вскоре сюда же прибыли члены немецкого военного трибунала — подполковник и два майора — с целью допросить патриарха. Однако в первый день допроса не получилось: патриарх отказался отвечать на вопросы стоя и просил задавать их на французском языке. Несмотря на угрозы, он остался непоколебим в своих требованиях, и членам трибунала пришлось удалиться. На следующий день, 26 апреля, полковник зачитал патриарху обвинение по-французски. Он был объявлен главным военным преступником и виновником вступления Югославии в войну против стран «оси». Немецкий офицер сообщил, что имеет приказ верховного главнокомандующего допросить патриарха о его «преступной деятельности и сообщить о ней высшему военному суду для вынесения справедливого приговора».
Далее, более развёрнуто, следовали основные пункты обвинения. Патриарх обвинялся, в частности, в том, что, являясь главой православной церкви и используя свое положение, занялся политикой и настраивал граждан на опротивление странам «оси». Преступная деятельность патриарха якобы активизировалась после подписания в Вене пакта 25 марта 1941 года и нашла среди верующих благодатную почву. Они предались мятежу и подготовили путч во главе с генералом Симовичем и другими офицерами, которых патриарх «опьянил своими речами». Таким образом, патриарх лично толкнул Югославию в огонь войны и свое законное правительство, в то время как оно во главе с князем-регентом Павлом стремилось к Дружеским отношениям с Германией. В тот момент, когда силы «оси» и Югославия пришли к мирному решению и Гитлер благосклонно принял желание князя Павла подписать договор, патриарх нанёс «тяжелейший удар этой миролюбивой политике и созвал своих епископов в Белград на собор, где научил их совместно составить меморандум, направленный против подписания пакта». Помимо этого, патриарх лично благословил группу заговорщиков и поддерживал контакты с Черчиллем, по директивам которого подготовил путч с целью свержения законного правительства. Кульминацией стали выступление * патриарха по радио после путча, активная поддержка заговорщиков и руководство ими, а также подстрекательство к нападению на немецкого посла.
Ответ патриарха, произнесённый перед судом на следующий день, превратился в политическую речь, в конце которой Гавриил заявил, что никогда лично не желал никакого союза со странами «оси», а особенно с Германией, и этот взгляд с ним разделили абсолютно все сербские епископы. Вместе с тем он отрицал существование какого-либо тайного заговора. Епископы и патриарх, по его словам, всегда открыто выражали своё мнение, а возможность переворота не была ни для кого секретом. Обвинение в том, что он являлся главным виновником начала войны, патриарх назвал тенденциозным и отверг его как незаконное в правовом отношении.
1 мая Гавриил был доставлен самолётом в Белград и помещён в подвальной тюрьме гестапо. Его ежедневно допрашивали. Во второй половине мая патриарх был переведён в здание бывшего окружного суда. Жестокое обращение, содержание в холодной камере и плохая пища привели к резкому ухудшению состояния его здоровья. На основании заключения немецких врачей было принято решение о переводе его в монастырь Раковицу, расположенный в предместьях Белграда. При этом патриарху было заявлено, что перемена режима не означает, что его преступления забыты. Более суровое наказание лишь откладывалось на некоторое время. В Раковице Гавриил находился под постоянным контролем гестапо и не имел права принимать кого-либо без разрешения немцев.
Какие же всё-таки основания имели столь серьёзные обвинения и жестокое отношение к Предстоятелю Сербской православной церкви? Ответ на этот вопрос мы можем найти в мемуарах самого патриарха Гавриила, где подробно описываются предвоенные события и все тонкости политической игры весны 1941 года: «Все мы делали всё, что могли, вместе с политическими и национальными представителями сербского народа, чтобы предотвратить подписание рокового пакта с силами «оси». Народное недовольство с каждым днём принимало все большие размеры, особенно после того как стало известно, что князь Павел тайно был в Германии по приглашению Гитлера и дал своё согласие на то, чтобы Югославия присоединилась к Тройственному пакту». К патриарху постоянно приезжали члены правительства, сообщавшие ему о положении дел в отношении возможного принятия пакта. Он лично встречался, дабы обсудить этот вопрос с членом правительства Мачеком и королевским наместником Станковичем. Последнему в марте 1941 года Гавриил указывал на трагические последствия союза Югославии со странами «оси». 19 марта 1941 года патриарх передал Станковичу меморандум Сербской православной церкви, в котором говорилось о негативных последствиях возможного подписания пакта.
Все попытки князя-регента склонить патриарха на свою сторону не увенчались успехом. 23 марта, за два дня до подписания пакта, патриарх Гавриил по приглашению князя приезжал на приём, где между ними состоялся обстоятельный разговор. Князь сообщил патриарху о намерении правительства и Королевского наместничества подписать с силами «оси» пакт, который должен гарантировать суверенитет и целостность Югославии. Необходимость этого шага князь аргументировал недостаточной обороноспособностью страны, отсутствием реальных союзников, а также военной и политической мощью Германии. Он просил патриарха принять это решение с пониманием и умиротворяюще подействовать на Сербскую православную церковь и народ. Аналогичных действий он ждал и от всего сербского епископата.
В ответ патриарх заявил, что принятие пакта уничтожит жизненную силу сербского народа, и единоличное решение князя, принятое под давлением Гитлера, приведёт страну к тяжёлым испытаниям. «На основании совместного договора с представителями народа и Сербской церкви я уполномочен предложить вам план, — заявил патриарх, — и нашу полную поддержку в поиске справедливого и целесообразного решения, которое будет в состоянии спасти наш народ». Затем патриарх подверг критике политику правительства, приведшую к тому, что Югославия оказалась лишённой помощи союзников, а армия не готовой к отражению агрессии. Одновременно он изложил план, направленный на защиту государственной целостности. Предложения Гавриила сводились к четырём пунктам: 1) образование нового правительства народного согласия; 2) вступление князя в контакт с народными представителями с целью вернуть народное доверие; 3) срочное расширение Королевского совета за счёт привлечения народных представителей.
Четвёртый пункт заслуживает особого внимания. Предстоятель церкви подверг критике организацию обороны на северной границе Югославии и выступил со своим стратегическим планом. Припомнив печальный опыт французов с линией Мажино, патриарх указал на невозможность противостоять немецким танкам и моторизированным частям на открытой местности и предложил срочно перенести все склады продовольствия и вооружений в горные районы. По его мнению, самым удобным местом для организации сопротивления являлись горные массивы Боснии, Герцеговины и Черногории. «Я лично, — пишет патриарх, — советовал королевскому наместнику Раденко Станковичу этот план как целесообразный и единственно реальный для нашей обороны. Военные специалисты, которым я говорил об этом, были полностью во всём согласны». Последняя фраза более чем красноречиво свидетельствует о контактах главы Сербской церкви с представителями югославской армии.
Предложения патриарха, по сути, являлись политическими требованиями, в случае выполнения которых он обещал помощь со стороны церкви и от себя лично. Однако князь Павел ответил, что для осуществления этого плана уже нет времени. Этот ответ был расценён Гавриилом как капитуляция перед Гитлером. Поняв, что изменить позицию князя не удалось, патриарх заметил, что выполнил свою обязанность по отношению к Отчизне и заявил, что продолжит путь с народом до конца и с радостью готов удалиться в монастырскую келью. «Это будет мой последний протест против подобной политики», — закончил разговор патриарх.
В своих мемуарах предстоятель Сербской православной церкви подробно описывает и события государственного переворота, осуществлённого 27 марта 1941 года группой высших офицеров во главе с генералом Симовичем и направленного на свержение правительства и отстранение от власти принца-регента Павла. Патриарх пишет, что утром 27 марта ему позвонил генерал Симо-вич. Попросив благословения, он сообщил о низложении Королевского наместничества и правительства. «Армия выполнила свою обязанность и освободила государство от диктатуры и правления, которое подписало позорное предательство», — заявил Симович и попросил патриарха от имени нового правительства, короля и всех участников путча, поднять «знамя свободы» и сказать народу о значении этого исторического дня9. Благословив генерала и всех «участников этого священного дела», Гавриил согласился выступить по радио и написал небольшую речь. После этого он созвал епископов, находившихся в патриархии с начала работы назначенного на 27 марта архиерейского собора. Собравшиеся бурно приветствовали патриарха, поблагодарившего архиереев за принципиальную позицию и поддержку. Затем предстоятель зачитал свою речь для выступления. Около 10 часов состоялось выступление патриарха по белградскому радио, транслировавшееся несколько раз в течение дня по радиостанциям Белграда, Загреба и Любляны.
28 марта по случаю вступления Петра II на престол в кафедральном соборе был отслужен благодарственный молебен, на котором присутствовали члены нового правительства во главе с генералом Симовичем, сербские епископы, дипломатический корпус, генералитет и другие государственные и общественные деятели. В 16 часов того же дня генерал Симович прибыл с официальным визитом в патриархию, где в полном составе находился собор епископов. Появление Симовича в сопровождении патриарха в зале заседаний было встречено овациями. После этого Гавриил выступил с личным приветствием к генералу.
Как видно из вышесказанного, патриарх и другие представители церкви, благодаря своему авторитету, оказали серьёзное влияние на настроения в высших коридорах власти и широких народных массах. В этом контексте интересную оценку действий патриарха и других представителей церкви даёт сербский историк Слиепчевич, который вполне резонно замечает, что исследователь всего комплекса событий, связанных с подготовкой, осуществлением и последствиями путча 27 марта 1941 года не может пройти мимо оценки личного вклада в эти события патриарха Гавриила и руководства Сербской православной церкви (СПЦ). «С учётом близости патриарха Гавриила к политическим и военным организаторам путча, — пишет Слиепчевич, — нельзя освободиться от осознания ответственности, падающей на патриарха Гавриила и епископат СПЦ из-за созыва архиерейского собора по вопросу присоединения к пакту». Это, по сути, означает, что и самый ответственный орган СПЦ отождествлялся с путчистами и их политикой. Не случайно поэтому деятельность наиболее известных представителей церкви была ещё до войны предметом пристального внимания немецких спецслужб.
Активная поддержка церковью сил, противостоящих союзу с Германией, вызвала негативное отношение к ней оккупантов. Некоторых же её представителей немцы восприняли как открытых врагов «третьего рейха». Так, вскоре после оккупации Югославии фашисты арестовали епископа Жичского Николая (Велимировича), чей авторитет и открытая антигерманская позиция были хорошо известны. Итальянцами был интернирован епископ Далматинский Ириней Джорджевич как «один из активных участников путча». Трое сербских архиереев были изгнаны из своих епархий в болгарской оккупационной зоне. Венграми был арестован и интернирован епископ Мукачевско-Прешевский Владимир Раич. Епископ Рашко-Призренский Серафим Йованович был интернирован в столицу Албании Тирану. Одновременно с этим на территории новообразованного «Независимого государства Хорватия» в отношении представителей Сербской православной церкви развернулся широкомасштабный террор. К концу лета 1941 года троих сербских архиереев уже не было в живых, а ещё двоим после издевательств и пыток чудом удалось избежать смерти и оказаться в Сербии. Есть свидетельства, что немцы были прекрасно осведомлены о происходившем, а возможно, и санкционировали расправы. Например, ещё до ареста митрополита Дабробоснийского Петра хорватскими усташами обыск в его резиденции проводили немецкие офицеры, один из которых сказал, что митрополита следовало бы убить за то, что он хотел войны с Германией. Менее чем через полгода митрополита ждала мученическая кончина в концлагере.
Некоторые архиереи прошли через унизительные допросы. 15 апреля 1941 года, когда Скопье уже было занято оккупантами, немцы вызвали на допрос митрополита Скопского Иосифа (Цвиевича). Многие из задававшихся ему вопросов перекликаются с обвинениями, предъявлявшимися патриарху Гавриилу. Митрополита Иосифа просили прокомментировать информацию о том, что он является руководителем четнических формирований, ненавидит болгар и немцев и действует против них, имеет дома арсенал вооружений, устраивал встречи с английским консулом, вёл подрывную работу против немцев и т.п. 12 мая 1941 года сербские епископы, оказавшиеся к тому моменту в Белграде, были вызваны на встречу, которая тоже по форме напоминала допрос. Беседовавшего с ними немецкого офицера интересовало, кто из сербского духовенства является масоном, известно ли архиереям об английских листовках, распространявшихся епископом Пожаревацким Вениамином и его духовенством среди верующих. Параллельно следовали обвинения в том, что сербские священники платили молодёжи, чтобы она вела антигерманскую пропаганду. В целом складывается впечатление, что Сербская православная церковь уже перед нападением на Югославию воспринималась немцами как одна из самых влиятельных структур, на которой лежит ответственность за срыв вступления Югославии в союз со странами «оси» и организацию сопротивления.
Подозрительность со стороны немцев в известной мере сохранялась и позднее, когда были сформированы сербская администрация и подконтрольное оккупантам правительство генерала Недича. Работа Священного Синода контролировалась гестапо, по требованию которого протоколы заседаний доставлялись полиции. Сербской администрацией был назначен цензор, просматривавший почту центральных церковных органов в Белграде. Немецкой цензуре подвергались официальные церковные издания.
Одновременно с этим предпринимались попытки втянуть церковь в борьбу с движением сопротивления. 20 октября 1941 года председатель правительства генерал Недич организовал встречу с сербскими архиереями, в которой приняли участие 8 епископов. На встрече Недич сообщил, что немцы недовольны позицией Сербской православной церкви, которая, по их мнению, не предпринимает серьёзных шагов против распространения большевистской пропаганды. Позднее, несмотря на протесты представителей церкви, от их имени была опубликована декларация, согласно которой сербские архиереи приняли решение о вступлении в решительную борьбу против коммунистов.
Подозрительность со стороны немцев имела под собой и серьёзные основания. Всё тот же Слиепчевич неоднократно указывает на имевшие место контакты высших представителей сербского духовенства с различными представителями движения Сопротивления. «Нельзя поставить под сомнение, — пишет Слиепчевич,—что епископы хотели мира и порядка, но… и они, как известно, находились под влиянием англоамериканской пропаганды, частично и пропартизанской..». В декабре 1942 года командующий оккупационными войсками направил председателю правительства Сербии сообщение, в котором говорилось: «С сожалением должен констатировать,что в последнее время духовенство, включая высших его представителей, принимает участие в движении мятежников…. Ни при каких условиях нельзя терпеть того, что священники позволяют использовать себя, например, для передачи информации или что они более или менее содействуют англофильской пропаганде, или что монастыри, в том числе и женские, используются как убежища».
В действительности многие священнослужители принимали активное участие в борьбе с оккупантами в различных по своей политической окраске вооружённых формированиях. До нас дошло немало примеров участия духовенства как в движении четников генерала Дражи Михайловича, так и на стороне Народно-освободительной армии и партизанских отрядов под руководством Иосипа Броз Тито и коммунистической партии. Поэтому нет ничего удивительного и в том, что сербские священнослужители так часто гибли от рук оккупантов. За годы войны немцами было убито 84 священнослужителя, венграми – 17, болгарами -11, итальянцами – 8. К этим цифрам нужно ещё добавить членов сербского духовенства, погибших от рук усташей на территории созданного с санкции Германии и Италии марионеточного «Независимого государства Хорватия» – 171 человек, а также 15 священников, убитых албанцами.
Эти и другие факты позволяют произвести определённую переоценку событий Второй мировой войны на территории Югославии и сказать, что сербское духовенство играло в этих событиях более важную роль, чем та, которая ему чаще всего отводилась в историографии послевоенного периода. Благодаря публикации всё большего числа источников тема участия сербского духовенства в политической и вооружённой борьбе с «третьим рейхом» может стать новой интересной страницей в истории Второй мировой войны на Балканах.

Со второй половины XVIII века для России начался новый этап в укреплении её могущества. На первый план выступили широкомасштабные задачи по освоению приграничной полосы в Северном Причерноморье, подчинение запорожских казаков центральной власти и заселение этого региона антитурецки настроенным элементом.
В первую очередь российское правительство хотело вернуть себе те земли, которые поляки в нарушение трактата 1739 года заняли и заселили беглыми крестьянами из России. Также предполагалось заложить на границе с Турцией и Южной Украиной земляную крепость под названием Святая Елизавета. Требовалось более чётко определиться и с территориями, контролируемыми Запорожской Сечью, так называемыми Вольностями Войска Запорожского. Располагавшиеся на западе от реки Синюхи и на востоке до реки Кальмиус, они, хотя в конце XVII века и перешли под юрисдикцию России, фактически оставались самоуправляемыми.

Вопрос о том, кто будет охранять приграничные территории от нападения турок, крымских и буджакских татар, стоял очень остро. Рос¬сийскому правительству необ¬ходимо было решить предста¬вителями каких народностей заселять новые земли, пос¬кольку внутренняя миграция не решала насущных задач по их освоению. Тогда-то и возникло решение поселить в Новороссии военных колонистов из чис¬ла сербов, молдаван, валахов с целью заселения районов, примыкавших к границе с Ос¬манской империей и запорож¬скими землями. Исходило это решение из уже известных пе¬тербургскому двору фактов о демилитаризации австрийским правительством пограничного участка в Среднем Подунавье, где роль гранычар выполняли сербы.
На тот период сербское население, живя в пределах им¬перии Габсбургов, не имело компактной территории прожи¬вания. Большая часть пересе¬ленцев, спасаясь от османского гнёта, осела в южных районах Венгерского королевства, кото¬рое находилось под юрисдик¬цией Вены. В 1750 году сербы Т. Воич, Д. Перич и П.Текелия от имени российского прави¬тельства совершили поездку по австрийским территориям, агитируя славянское населе¬ние, которое ранее перешло из Турции в Австро-Венгрию, эмиг¬рировать в Россию. Российское правительство посчитало, что славянская колонизация будет иметь не только военно-стра¬тегическое, но и политическое значение, так как усилит сим¬патии к России христианских подданных Турции. Поэтому русское командование от имени императрицы Елизаветы Петровны распространило мани¬фест в империи Габсбургов, по которому приглашались «едино¬верные христианские народы» на поселение в Россию. Обе¬щались богатые земельные по¬жалования, повышение по воен¬ной службе, высокие должност¬ные оклады и различные приви¬легии.
Желающих оказалось нема¬ло. Так, на елизаветинский ма¬нифест откликнулся полковник австрийской службы, серб по национальности, И.С. Хорват. В поданном им российскому послу М.П. Рюмину-Бестуже¬ву на имя Елизаветы Петровны прошении «На каком основании православные народы серб¬ские, македонские, болгарские и волошские оружием и кровью
служить желают» предлагалось набрать четыре регулярных пол¬ка по одной тысяче каждый для службы на русско-турецкой гра¬нице. Хорват обещал один полк в тысячу человек полностью снабдить обмундированием, амуницией и лошадьми, содер¬жать в дороге на полном коште. В обмен за свои усилия полков¬ник просил чин генерал-майора пожизненно.
22 мая 1751 года Бестужев-Рюмин отправил в Петербург соответствующую служебную записку, а 13 июля рескриптом Елизаветы Петровны было ре¬шено создать сербское военное поселение, спроектировав его по подобию поселений серб¬ских гранычар в Австро-Венгрии с делением на полки и роты. Осенью того же года И.С. Хор¬ват по согласованию с Петер¬бургом привёл с собой в Россию первый отряд из 53 человек. Вместе с семьями и слугами в его команде к октябрю насчиты¬валось уже 218 сербов, греков и болгар. Первоначально сербы поселились в Киеве. Генерал-губернатор М.И.Леонтьев, пы¬таясь предотвратить конфликты между переселенцами и мес¬тным населением, из средств, предназначенных «на ремонт фортификации», выделил Хор¬вату 2000 рублей. В Петербур¬ге Хорват был представлен ко двору, где императрица оказала ему тёплый приём и подарила 6000 рублей в знак особого рас¬положения. Выслушав доклад сербского полковника, Сенат одобрил план по учреждению че¬тырёх полков на Украине общим числом в 10 тыс. человек. 24 декабря 1751 года Елизаветой Петровной был подписан указ «О принятии в подданство сербов, желающих поселиться в России и служить особыми полками, о назначении на границе со сто¬роны турецкой выгодных мест к поселению; об определении жалованья по окладу гусарских полков конным, а пешим оклада полков пехотных, и о подчине¬нии Военной коллегии».
Сербам предписывалось се¬литься в Заднепровье, от устья реки Каменки и от устья реки Омельника до Днепра, отступив от польской границы вглубь на 20 вёрст. Первую партию пере¬селенцев разместили на специ¬ально отведённой территории, в верховьях рек Ингулец, Ингул и Синюхи. Поскольку местность была мало изучена, решили снять карту14. Поначалу были сформированы один гусарский и один пандурский полки, со¬стоявший из 20 рот каждый. В соответствии с указом для рот были выделены отдельные тер¬ритории с укреплёнными посе¬лениями. Кроме того, одну роту поселили недалеко от польской границы, пять — в 55 верстах от турецкой на расстоянии 15 вёрст друг от друга.
11 января 1752 года Елиза¬ветой Петровной был подписан указ «Об учреждении гусарских и двух пандурских полков, о даче им земель, жалованья, привиле¬гий и прав, о наименовании новозаселённой ими страны Но¬вою Сербией, а сделанного там укрепления крепостью Святой Елизаветы»18.
Границы Новой Сербии, тер¬ритория которой имела 200 км в длину и от 20 до 30 км в шири¬ну, были окончательно установ¬лены указом Правительствую¬щего Сената от 23 марта 1752 года. Центром её стал Новомиргород (он же Тресяги), уст¬роенный на месте уже ранее су¬ществовавшего селения. Здесь расположилась штаб-квартира Хорвата и особый гарнизон чис¬ленностью в 300 человек20. Жи¬тели Новой Сербии требовали, чтобы «никакой иной народ не дерзнул бы селиться или какую претензию вымышлять» в этой местности.
Национальный состав посе¬ленцев был неоднородным. Предполагалось, что вновь со¬зданный военный корпус будет набираться «как сербами, так и македонцами и болгарами», которые «более и более при¬бавляться» станут. Анализ ис¬точников и научной литературы позволяет сделать вывод, что состав жителей сербских воен¬ных поселений был многонаци¬ональным. Основу же составля¬ли сербы. По Перечневой ведо¬мости, составленной в октябре 1751 года, в полку Хорвата зна¬чилось 424 серба, македонца, болгарина и валаха.19 октября 1752-го были приняты прави¬ла для поселяющихся, в соот¬ветствии с которыми селиться в Новой Сербии разрешалось вы¬ходцам из Молдавии, Валахии, Македонии, Сербии, «а не из других каких народов». Таким образом, изначально был сде¬лан упор на укрепление пригра¬ничных районов на юге России с помощью жителей Балканского полуострова.
Поскольку людей в сербских полках не хватало, южнее Но¬вой Сербии и частично за счёт запорожских земель был обра¬зован Новослободский казачий полк, не входивший в состав Запорожского войска. Помимо того для охраны рубежей Новой Сербии от татарских набегов из Малороссии регулярно высы¬лались ещё 3000 казаков. Не¬хватка людских ресурсов на рус¬ско-турецкой границе вынудила принимать переселенцев не на¬прямую с территории Турции, а добиравшихся до России через Польшу, поскольку согласно статье 8-й Белградского мир¬ного договора Россия и Турция обязались выдавать друг другу перебежчиков. Выход из ситуа¬ции был найден российским резидентом в Константинополе А.М. Обресковым и молдавским шляхтичем М. Замфираковичем, пообещавшим привести до тысячи болгарских, греческих и валашских семей с территории Молдавии. Новоприбывшие обязаны были принять россий¬ское подданство, но при побеге за границу теряли это право.

В 1752—1754 гг. в состав кор¬пуса И.С Хорвата, к тому вре¬мени получившего звание гене¬рал-майор, вошло 620 семейств болгар и валахов. Первоначаль¬но они хотели поселиться на польских землях, но, «прибыв на место и увидев, что там сво¬бодных хлебопашцев не было», а также узнав «об особых милос¬тях, пожалованных новосерб¬скому водворению» российским правительством, отправились в Россию, где поселились в се¬лениях сербского гусарского полка. Они освобождались на три—пять лет от налогов и платежей, что, по мнению В.И. Цвиркуна, для малоземель¬ного населения Балкан, Дунай¬ских княжеств являлось боль¬шим стимулом к переселению. Свидетельства об этой группе остались только в топонимике. Как отмечает директор статистического комитета Новорос¬сийского края А.А. Скальковский, в середине XIX века «часть Новомиргорода, находящаяся близ малого озерка или болота Лунго, и доселе именуется Бол¬гарией, в память первых и тру¬долюбивых основателей». Эти же данные подтвердил П.И.Кекппен. Дальнейшая судьба этой группы болгар неизвестна.
В 1752 году вслед за И.С. Хор¬ватом из Австрии в Россию прибыли две группы во главе с ПОЛКОВНИКОМ И.Г. Шевичем и ПОДПОЛКОВНИКОМ Р. Прерадовичем. Из «сербского, македон¬ского, болгарского и волохского народов» были набраны и уч¬реждены ещё четыре полка. В 1752 году Шевич и Прерадович, не желая находиться вместе с Хорватом на одной территории, отправились в Москву, где пре¬бывала Елизавета Петровна, и подали прошение о выделении им с полками особой местнос¬ти. Указом Правительствующе¬го Сената от 5 апреля 1753 года отрядам И.Г. Шевича и Р. Прерадовича была отведена земля между реками Бахмут и Лугань на правом берегу Северского Донца. Между Запорожской Сечью и землями донских ка¬заков была создана на тех же принципах, что и Новая Сербия, ещё одна административная единица, получившая название Славяносербия. Она также име¬ла войсковое устройство.
По указу «О приёме в Новую Сербию для поселения бывших в российской службе в Гусар¬ских полках иностранцев, веры Православной» оговаривались дополнительные льготы для переселенцев из балканских народов. Каждому иммигран¬ту иностранного происхожде¬ния, поселившемуся в Новой Сербии, выдавалось по 10 руб¬лей на обзаведение, по одной четверти семян ржи, по две — овса, а также надел земли. Офицерам отводилось от 25 до 50 десятин земли на се¬мью в вечное владение. Рядо¬вым — от 10 до 15 десятин. Они строили хутора и деревни, но при этом заселяли их пересе¬ленцами из Польской Украины. Характерно, что сербы, которые переселялись в Россию, семьи создавали на месте, и обычно женились на украинках, чем, по всей вероятности, и объясняет¬ся достаточно быстрое исчез¬новение сербов как этнической группы на территории Южной Украины. Болгары в большин¬стве случаев переходили в Рос¬сию семьями, что способство¬вало сохранению ими обычаев и родного языка.
На первых порах хозяйство складывалось под влиянием национальных особенностей и потребностей. Ведущее мес¬то занимало огородничество и садоводство, в дальнейшем — хлебопашество. На¬ибольшего развития достигло скотоводство. Также жители во¬енных поселений промышляли бортничеством, рыболовством, занимались охотой. Им разре¬шалось в мирное время вести вольную торговлю и иметь лич¬ный промысел в таких местах, как Крым, Молдавия и Польша.
На территории Новой Сербии началось строительство кре¬пости Святой Елизаветы под руководством киевского гене¬рал-губернатора И. Глебова и генерал-майора И. Хорвата1. В Константинополе по этому слу¬чаю выразили негодование. Как стало известно российскому правительству, гетман Украины распространил слух о том, что в заднепровских землях рус¬ские будут строить крепости и слободы и заселять их тысяча¬ми выходцев из-за границы. У турок появились опасения, что приграничные территории будут подвергаться опустошительным набегам. Турецкое правительс¬тво сделало внутреннее распо¬ряжение о том, чтобы крымский хан и украинский гетман не пус¬кали сербов через территорию Молдавии и Польши, а на пра¬вом берегу Днестра, недалеко от крепости Бендеры, повелело выставить караулы.
Точка зрения Петербурга была категорична: вопрос строитель¬ства касается не Турции,атолько России и Польши. А.М. Обрес-кову рекомендовали успокоить Порту и объяснить, что крепость строится для поддержания спо¬койствия в регионе, а поселение полков будет способствовать усмирению «непокорных гайда¬маков».
Для разведки о строительстве крепости Св. Елизаветы крым¬ский хан заслал шпионов, кото¬рые, представляясь сербами, пытались войти в состав новых полков. Это осложнило обста¬новку между Российской и Ос¬манской империями. Для снятия напряжённости во внешнеполи¬тических отношениях А.М. Обресков попросил аудиенции у великого визиря, предоставив тому полную информацию о постройке новой крепости. Во время разговора с турецким высокопоставленным чиновни¬ком А.М. Обресков выяснил, что Порта озабочена началом новой русско-турецкой войны. Рези¬дент от имени российского пра¬вительства дал гарантии. Однако в столицу Турции продолжали поступать донесения из Крыма, Молдавии, Польши, в которых подчёркивалось, что крепость строится в обход трактата 1739 года. В марте 1754-го с разре¬шения русского генералитета один из четадарей визиря крым¬ский уроженец Селимага посе¬тил место строительства новой крепости, удостоверившись, что информация, переданная Обресковым, соответствует дейст¬вительности. Турки признава¬ли, что работы по возведению нового города велись открыто и в соответствии со статьями мир¬ного договора.
С самого начала создания во¬енных поселений из иностран¬цев в Петербурге прослежива¬ется тенденция к формирова¬нию полков по национальному признаку. К 1756 году в Новой Сербии числились Сербский, Молдавский, Грузинский и Вен¬герский полки. Во время Се¬милетней войны (1756—1763 гг.) из команд генерал-майора Р. Прерадовича и генерал-майо¬ра И.Г. Шевича был отправлен (1757 г.) в действующую армию укомплектованный гусарский полк. По данным, которые приводит историк Н.А. Попов, в 1759 году в Новой Сербии были сформированы два полевых полка из числа болгар, греков и валахов, названных Македон¬ским и Болгарским. Интересен тот факт, что при объявлении набора в новые полки желание воевать на стороне России изъ¬явили не только болгары, сербы, молдаване, валахи, греки, но и немцы с мадьярами.
В 60-е годы XVIII века даль¬нейшее комплектование полков Новой Сербии и СлавяноСербии происходило прежде всего за счёт русских и украинских крес¬тьян, которые бежали за грани¬цу, а затем под видом иностран¬цев возвращались и приписыва¬лись к сербским поселениям. Не сумев набрать соплеменников в нужном количестве, И. Хорват, И. Шевич, Р. Прерадович запи¬сывали в полки местных крес¬тьян, беглых и всяких случайных людей. Продолжали прибы¬вать и выходцы из Болгарии и Дунайских княжеств. Так, в эти годы добровольно прибыли на поселение 66 семей болгар и 133 валаха. Они были зачисле¬ны в гусарские полки. И.В. Се¬менова считает, что в полки принимались старообрядцы и раскольники. Но эта точка зре¬ния не имеет научной основы. Во-первых, по своим убеждени¬ям многие из названных групп не желали принимать участие в войнах, а, во-вторых, российское правительство в эти годы строго следило за тем, чтобы раскольники и старообрядцы не могли вернуться в Россию из Турции, куда бежали в результа¬те правительственных гонений.
В 1762 году по факту приписок к полкам началось следствие. По переписи в декабре 1763 года из 26 740 переселенцев на тер¬ритории Новой Сербии только 1043 человека были сербами, в СлавяноСербии вместо числив¬шихся 4264 «ополченцев» в пол¬ках состояло 1264 человека.
Давая общую оценку сербской колонизации, Екатерина II от¬метила неудовлетворительное состояние Новой Сербии. За 10 лет освоения этого региона (с 1752 по 1762 г.) на переселение сербов было потрачено 700 тыс. рублей. Сами жители Новой Сербии и Славяносербии жаловались на тяжёлые условия жиз¬ни. Некоторые, так и не адапти¬ровавшись на новом месте, вер¬нулись на родину.
В 1763 году комиссией под ру¬ководством генерала Мельгунова был подготовлен проект ре¬формы Новой Сербии, которая преобразовалась в Новорос¬сийскую губернию. Военное уп¬равление подчинялось военной коллегии, гражданское —Прави¬тельствующему Сенату. Указом от 11 июня 1764 года Славяносербия перестала существовать как административная единица. В том же году Новосербские и Славяносербские полки вошли в состав образованной в этом же году Новороссийской губер¬нии. В дальнейшем некоторые полки были реорганизованы: гу¬сарский полк — в Чёрный, пандурский — в Жёлтый. Всего на территории Новороссии насчи¬тывалось 8 гусарских полевых полков численностью до 1000 человек каждый.

«В память Учреждения поселений в Новой Сербии 1754 г.»